— Меня зовут Вера, — сказала Вера.
Старший посмотрел на неё с лёгким недоумением.
— Хорошо, дева Вера. Тебя ждут.
— Просто Вера. Без «девы».
— Хорошо, дева Просто-Вера.
Вера решила пока с этим не бороться.
Её провели через нижний ярус, по широкой мраморной лестнице вверх. Лестница была длинная. На каждом пролёте стояли стражники, и каждый кланялся, когда они проходили. Вера старалась не смотреть им в лица. Она боялась увидеть в этих лицах надежду. Надежду на пациента она ещё могла вынести. Надежду на чудо — нет.
Город открылся ей с верхней площадки.
Сар-Аммат лежал перед ней, как кто-то опрокинул на воду шкатулку с украшениями. Город был построен на семи скалистых островах, соединённых длинными арочными мостами. Дома — белые, с округлыми крышами цвета морской волны. Сады — на крышах, на террасах, на маленьких висячих балконах. Между домами — узкие каналы, и в каналах скользили лодки. Над городом летали те самые «малые драки», которых Вера видела в порту, и какие-то ещё, поменьше, тоже перепончатые. И повсюду, везде, как лейтмотив — вода. Фонтаны, источники, ручьи, сбегающие по каменным жёлобам. Шум воды стоял такой ровный и постоянный, что через минуту его переставали слышать.
В центре всего этого, на самом высоком из семи островов, поднимался дворец.
Лазурный Двор.
Слово «дворец» к нему не подходило. Это была скала, вырезанная изнутри. Белая скала, увитая снаружи серебристыми и голубыми лианами, с террасами, открытыми галереями, тонкими шпилями, выраставшими из камня словно сами. С вершины скалы свисал водопад — не широкий, узкий, ленточный, — он падал прямо в город, и где-то внизу разбивался на тысячу ручьёв, которые расходились по всем семи островам.
— Это, — сказала Вера, — это очень… много.
— Это Лазурный Двор, — сказал старший гвардеец. — Сердце Архипелага. Резиденция императоров с основания Первой Династии.
— Ага, — сказала Вера. — Видно, что не вчера построили.
Гвардеец посмотрел на неё с тем же выражением, с каким на неё смотрел старик в деревне. Это выражение, видимо, было общим для всего населения Архипелага: «Что ты несёшь, чужестранка, но мы тебя терпим, потому что нам сказали».
К дворцу её повезли в крытом паланкине. Паланкин несли четверо. Вера сидела внутри, на подушках, и смотрела через узкую щель в занавеси, как мимо проплывает город. Город смотрел на паланкин. Люди останавливались. Кто-то кланялся. Кто-то крестился — или делал нечто похожее, прикладывая ладонь сначала ко лбу, потом к губам, потом к груди. Дети показывали пальцами и сразу прятались за родителей.
«Они знают, — поняла Вера. — Они уже знают, что меня везут. За шесть часов слух дошёл быстрее, чем я».
Это был не очень приятный поворот мысли.
Дворцовые ворота открылись перед паланкином беззвучно. Это были не ворота в обычном смысле — это были две створки из перламутра, тонкие, как лепестки, и Вера не поняла, как они открываются. Они просто разошлись. За воротами начался сад.
Сад был такой, какого Вера никогда не видела. Деревья росли не из земли, а из воды — у их корней были маленькие пруды, в которых плавали разноцветные рыбы. С веток свисали орхидеи, размером с детскую голову. Дорожки были вымощены тонкими плитками опала. По дорожкам ходили павлины — но не земные, а с длинными синими хохолками и хвостами, которые они держали свёрнутыми, как зонтики.
Паланкин понесли через сад. Потом — через крытую галерею с колоннами в виде застывших волн. Потом — через ещё один сад, поменьше, с одним-единственным деревом посредине. Дерево было сухое, изящное, мёртвое. Под ним сидела очень старая женщина.
Паланкин остановился.
— Поднимите её, — сказала старая женщина, не вставая. Голос у неё был сухой и точный, как царапина по стеклу. — Дайте посмотреть.
Гвардейцы помогли Вере выйти. Вера стояла перед старухой и впервые за весь день поняла, что её серьёзно изучают.
Старухе было лет восемьдесят. Может, больше. Лицо — узкое, с высокими скулами, кожа цвета слоновой кости, тонкая, как папиросная бумага. Глаза светло-серые, почти бесцветные. Волосы белые, заплетённые в десяток тонких косичек, переплетённых с серебряной проволокой. Одета она была в платье из такой тонкой ткани, что Вера сначала подумала — это туман. На шее висел медальон в форме капли.
И — самое странное — за плечами старухи, едва заметные в утреннем свете, поднимались тени. Две длинные тени, изогнутые, как будто из её спины росло что-то, чего там нет. Вера моргнула. Тени остались.
— Здравствуйте, — сказала Вера.
— О, — сказала старуха. — Она говорит первой. Любопытно.
— А не должна была?
— Не должна. Но это уже неважно. Дай руки.
Вера протянула руки. Старуха взяла их в свои — холодные, очень холодные, как у трупа на вскрытии. Перевернула ладонями вверх. Долго смотрела. Потом отпустила.
— Ну хорошо, — сказала она. — Ты живая. Ты не мертвец, не голограмма, не очень удачная иллюзия. Это уже больше, чем я ожидала. Меня зовут Иссара. Я буду тебя сопровождать сегодня и, вероятно, ещё долго после. Не задавай вопросов, на которые ты сама знаешь ответы. Не задавай вопросов, на которые тебе всё равно никто не ответит. Не падай в обморок при виде императора — это никого не впечатлит и многих оскорбит. Ты меня поняла?
— Я никогда не падала в обморок, — сказала Вера.
— Прекрасно, — сказала Иссара. — Идём.
— Подождите. У меня вопрос.
Иссара повернулась.
— Я же сказала: не задавай вопросов.
— Это процедурный вопрос. Что я должна делать. Поклониться? Стать на колено? Сказать какую-то формулу?
Иссара посмотрела на неё долго.
— Знаешь, — сказала она наконец, — за шестьдесят лет при дворе мне впервые задают этот вопрос до встречи с императором, а не после. Все остальные сначала ведут себя как идиоты, а потом плачут. Ты мне начинаешь нравиться, дочь моря. Иди за мной. На колено становиться не надо. Поклонись головой. Не говори, пока он не заговорит. Если он спросит твоё имя — назови. Если он спросит что-то ещё — отвечай коротко и не ври. Он понимает, когда ему врут. Это самое важное.
— А если он не заговорит?
— Тогда мы все умрём от старости, дочь моря, — сказала Иссара, — но это, в общем, неплохой исход.
Вера решила, что Иссара ей нравится тоже.
Они пошли.