Иссара чуть-чуть улыбнулась.
— Влияет, дочь моря. Только не на ту физиологию, к которой ты привыкла.
— Подробнее, — сказала Вера.
И в этот момент она впервые увидела, как Иссара уходит от ответа. Старуха сделала маленькую паузу — на полтона дольше, чем нужно для естественного ответа, — и сказала:
— Подробнее, дочь моря, мы поговорим позже. Не здесь. Это длинный разговор, и я не уверена, что он сейчас уместен.
— Почему неуместен?
— Потому что у нас есть пациент, у которого через несколько часов серная ванна, и тебе ещё надо к ней подготовиться. Эта тема — не на бегу.
Вера посмотрела на Иссару очень внимательно. Иссара выдержала взгляд.
— Хорошо, — сказала Вера спокойно. — Тогда сегодня вечером, после ванны. Вы придёте ко мне в кабинет. И мы поговорим. Подробно.
— Приду, — сказала Иссара.
Аэдрис, всё это время сидевший с расстёгнутой рубахой, слегка наклонил голову.
— Жемчужина — это часть меня, — сказал он спокойно. — Я не возражаю, чтобы ты знала о ней больше. Только спрашивай меня тоже, не только Иссару. Я отвечу на то, на что могу ответить.
— Спрошу. Сегодня вечером, в купальне, у меня будет два часа сидеть и слушать. Если позволите — задам вопросов.
— Позволю.
— И ещё одно, Аэдрис. — Вера наклонилась снова, к самой грудине. — Этот узор. Сердцевина. Он сейчас выглядит так, как раньше, или изменился?
Долгая пауза.
— Я не уверен, — сказал Аэдрис тихо. — Кажется, изменился. Кажется, раньше он был меньше и проще. Сейчас линии стали тоньше и сложнее. Но я давно не разглядывал свою грудь так внимательно — может быть, мне кажется.
Иссара рядом, опираясь на трость, смотрела на узор очень внимательно. И на её сухом лице сейчас впервые за все эти дни появилось выражение, которое Вера не считывала. Что-то между испугом и узнаванием.
— Иссара, — тихо сказала Вера. — Что-то не так?
Старуха не ответила сразу. Подумала. Слишком долго подумала.
— Это твоя профессиональная любознательность, — сказала она наконец. — Это похвально. Жемчужина у дракона — анатомическая особенность. Иногда узор меняется с возрастом. Не делай далеко идущих выводов.
Сказала она это ровным голосом. Но Вера, которая ставила диагнозы по голосу хозяев уже одиннадцать лет, очень отчётливо услышала: Иссара что-то знает. И не говорит.
— Иссара.
— Что?
— Я к этому вернусь.
— Я знаю, дочь моря. Поэтому и говорю — позже.
Вера на это кивнула. Запомнила. И — может быть, впервые с момента попадания в этот мир — почувствовала, что у неё в этом дворце есть теперь не одна, а две загадки: болезнь Аэдриса, и узор на его сердцевине, который изменился, и о котором Иссара что-то знает, но молчит.
— Хорошо, — сказала Вера ровно. — Я пойду готовить ванну.
— Иди, — сказал Аэдрис.
Она пошла к двери. У двери обернулась.
Аэдрис застёгивал рубаху. Иссара стояла рядом с возвышением и смотрела на него очень внимательно — как смотрит мать, узнавшая что-то важное о своём ребёнке и не знающая ещё, как ему об этом сказать.
Вера тихо вышла.
Глава 6. Первый разговор
К концу дня всё в её кабинете шло своим ходом. Тэо разложил четыре образца под тряпками с подписями. Плесень в плошках уже подсохла на поверхности, и Вера, осторожно проверив пальцем края, поняла, что колонии прижились — на трёх из семи плошек уже виднелся свежий рост. Это была хорошая новость.
«Хорошо, — подумала Вера. — Плесень растёт. Образцы взяты. Жемчужина для линзы будет через два дня. До серной ванны ещё четыре часа.»
Она вытерла руки. Посмотрела в окно. И где-то в глубине, под профессиональным удовлетворением и общей усталостью, у неё в груди — на левой стороне, под ключицей, ровно там, где лежал перламутровый диск-жетон, — было то странное тёплое ощущение, которое появилось вчера утром и не уходило.
«Статика», — сказала она себе.
«Что-то ещё», — отозвалось то место, где было ощущение.
Она велела себе об этом не думать.
К вечеру всё было готово.
Серная ванна — это был большой бронзовый чан в купальне Аэдриса, наполненный тёплой морской водой с растворённым серным порошком; Вера сама стояла, пока повар отмерял порошок, и сама проверяла, чтобы пропорция была правильной. Слабая. Очень слабая. Печень у Аэдриса и без того страдала, и Вера не собиралась добавлять ей нагрузки. Мазь — это была банка с густой беловатой массой, которую дворцовая мастерица сварила из серы, рыбьего жира и пчелиного воска (тут оказался местный аналог пчёл — мелкие летучие существа, делавшие что-то похожее на воск из цветочной пыльцы; Вера не стала вдаваться в подробности). Отвар — глиняная чашка с тёплым горьковатым настоем серых листьев и мёдом для смягчения вкуса.
Когда Вера пришла обратно в покои Аэдриса, было поздно — почти восемь вечера. Купальня располагалась в нижней части его башни, в отдельной комнате. Аэдрис уже ждал. Без рубашки, в тёмных штанах, с распущенными волосами.
Вера, впервые видя его без рубашки полностью, постаралась смотреть профессионально. Получилось не совсем.
Она профессионально отметила: чешуя занимает примерно сорок процентов поверхности торса (грудина, бока узкими полосами, спина широкой полосой); граница поражений идёт по всему периметру и, видимо, есть и сзади; мышечная масса хорошая, плотная, рабочая; рёбра не проступают; брюшная стенка крепкая, с чёткими линиями пресса; кожа на руках и плечах чуть бледнее обычного, с лёгкой желтизной — но и только.
Никакой истощённости. Никакого отёка. Никакого видимого ослабления тела, которого обычно ожидаешь увидеть у человека после года хронической инфекции.
Это, как минимум, означало одну вещь, которую Вера сразу занесла в мысленный протокол: драконы держат тело иначе. У них болезнь съедает что-то другое, не мышцы. У человека за такой период мышцы ушли бы первыми. У Аэдриса — нет. Что-то в драконьем метаболизме защищало мышечную массу. Возможно, та самая жемчужина, про которую Иссара отказывается рассказывать.
И — между всеми этими профессиональными отметками — она невольно отметила ещё одно: он был очень хорош собой. По-человечески, без всякой драконьей экзотики. Высокий, килограммов восемьдесят пять веса при росте за метр девяносто, узкий в талии, широкий в плечах, с длинной шеей. Серебристые волосы по плечам. Чешуя его не безобразила, наоборот — делала странно