Голос Глубины ничего не сказал. Только наклонил голову — едва-едва, в сантиметре от прежнего положения. Но Вера это запомнила. Аммар запомнил тоже.
— Я буду требовать, — сказал Аммар сухо, — чтобы все эти этапы проходили под надзором Совета. Чтобы образцы, плесень и вытяжки осматривались и фиксировались. Чтобы перед тем, как Его Величество примет хоть каплю этого… лекарства… Совет вынес заключение.
— Согласна, — сказала Вера. — При одном условии.
— Каком?
— Заключение не должно превышать суток. Иначе мы потеряем время. Если Совет хочет участвовать в процессе — пусть участвует на тех же скоростях, на которых работаю я.
Аммар сжал челюсти.
— Принято, — сказал он.
Аэдрис, который весь последний час сидел молча, наконец заговорил.
— Хорошо. Тогда зафиксируем в протоколе следующее. Первое: лечение начинается сегодня вечером — ванна, мазь, отвар. Второе: через четыре-пять дней — введение вытяжки из плесени, после предварительного осмотра Седьмым Голосом. Третье: лекарь Вера имеет право свободного передвижения по дворцу, доступа к материалам, помощника и охраны. Четвёртое: Совет Семи Голосов имеет право наблюдения, право вопроса и право внесения протеста в протокол, но не имеет права остановить процедуру. Только я имею это право, и я делегирую его лекарю Вере в случае, если решение должно быть принято экстренно. Все согласны?
В зале было молчание. Никто не возражал. Только Аммар, после паузы, сказал:
— Прошу зафиксировать моё личное несогласие с пунктом два.
— Зафиксировано, — сказал писарь.
— Тогда мы закончили, — сказал Аэдрис. — Совет — благодарю за участие. Лекарь Вера — благодарю за работу. Иссара — задержись.
Семь Голосов поднялись и, цепочкой, в одинаковом ритме, вышли. Аммар — последним, и, проходя мимо Веры, чуть-чуть склонил голову. Это был тот самый поклон, что у Верана позавчера в тронном зале. Поклон ненависти. Вера ответила таким же — ровно той же глубины.
Лорд Веран встал свободно, потянулся, как зритель, посмотревший интересную пьесу.
— Госпожа Вера, — сказал он, проходя мимо. — Это было занимательно. Я приду в следующий раз. Если вы не возражаете.
— Не возражаю, — сказала Вера спокойно.
— Прекрасно.
Он вышел. Старики-советники, шепчась, пошли следом. Писари собрали пергамент, поклонились и тоже вышли. Тэо у стены ослабил наконец хватку на сумке и выдохнул.
В зале остались Аэдрис, Иссара и Вера. И Тэо.
— Тэо, — сказала Вера. — Унесите образцы в кабинет. Поставьте на стол, накройте тряпками. Не разбейте. И попросите кухню готовить серную ванну к восьми вечера.
— Есть, — сказал Тэо. Поклонился. Вышел.
Аэдрис на возвышении пошевелился. Закинул ногу на ногу. Посмотрел на Веру.
— Вера, — сказал он. — Подойди.
Она подошла. Иссара тоже подошла — медленно, опираясь на трость. Они теперь стояли втроём у возвышения, в полуденном свете из окон.
— Ты, — сказал Аэдрис, — провела очень тяжёлый час.
— Я знаю.
— И сделала это хорошо.
— Спасибо.
— Не извиняйся за стиль.
— Я не извинялась.
— Веран пытался заставить тебя извиняться. Ты не извинилась. Это правильно. Не извиняйся за стиль никогда. Когда у тебя в руках чужая жизнь, у тебя не остаётся времени на извинения. Я знаю.
Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Сказала:
— Сегодня вечером — ванна.
— Я знаю. Я буду.
— И ещё одно. Сейчас. Раз уж мы тут.
— Что?
— Я хочу посмотреть зону грудины. Целиком. Не только в области, где я брала соскоб. И я хочу посмотреть сердцевину. Глазами. Без прикосновения. Под честное слово Иссары, что это не считается нарушением правил.
Аэдрис посмотрел на Иссару. Иссара, очень медленно, посмотрела на него. Между ними прошёл какой-то взгляд, который Вера не считывала, но видела по интенсивности. Долгий. Иссара кивнула — едва-едва.
— Без прикосновения — не считается, — сказала старуха. — Это её право как лекаря.
Аэдрис, не вставая с кресла, расстегнул рубаху. Так же, как делал бы это в покоях. Только теперь Вера наклонилась и посмотрела очень внимательно — на всю переходную зону, на всю границу чешуи с кожей, на всю грудину.
И в центре — на той самой круглой зоне, прямо над сердцем, — она увидела узор.
Тонкие, тончайшие перламутровые линии, расходящиеся из одной точки, образующие что-то вроде завитка. Не язва. Не сыпь. Не воспаление. Это было нечто другое — гораздо красивее, гораздо тоньше, гораздо более сделанное, чем что-либо болезненное. Завиток. Как если бы кто-то изнутри его кожи рисовал тонким перламутровым карандашом.
— Что это? — тихо спросила Вера.
— Сердцевина, — сказал Аэдрис. — То место, где у меня жемчужина.
Вера выпрямилась. Посмотрела на Иссару.
— Иссара. Подождите. Аммар сегодня сказал — «жемчужина сердца». Аэдрис подтвердил, что у каждого дракона внутри грудной клетки растёт жемчужина. Это, я правильно понимаю, физический объект? Не метафора?
— Физический, — сказала Иссара. Сказала ровно, как будто отвечала на вопрос про погоду.
— Где конкретно она находится?
— Здесь. — Иссара показала тростью на грудину Аэдриса, не касаясь. — Под костью. Между лёгкими, чуть правее сердца. У каждого дракона — своя.
— Какого размера?
— У молодых — с лесной орех. У взрослых — с большое перепелиное яйцо. У очень старых — с куриное.
— И она растёт всю жизнь?
— Растёт.
— То есть, — медленно сказала Вера, обращаясь больше к самой себе, — вы говорите, что у дракона в средостении лежит жемчужный конкремент размером с куриное яйцо.
— Не конкремент, — сказала Иссара мягко. — Конкремент — это слово, которое ты привезла из своего мира. У нас это не камень и не болезнь. Это часть тела. У вас, у людей, есть сердце. У нас, у драконов, есть сердце и жемчужина. Это две разные вещи. Жемчужина не давит на сердце. Жемчужина не мешает дышать. Жемчужина не болит. Она просто есть.
— А как вы это знаете? Кто-то когда-нибудь её видел?
— Конечно. После смерти каждого дракона жемчужину извлекают. У нас на каждом Доме хранится коллекция жемчужин предков. У Дома Аэдриса в храме лежат двадцать две жемчужины — от всех его предшественников.
Вера переварила это. Перевела дыхание.
— Хорошо.