Когда заняться нечем, время тянется бесконечно. Мне казалось, что в камеру я попала целую вечность назад. А на самом деле не прошел даже день. Дерреш сдал меня надзирателям Старой башни где-то около полудня. И до того момента, как мне принесли полагающийся узникам ужин, я успела намотать тысячу (без преувеличения!) кругов по своему узилищу, устать, сесть посидеть, потом лечь полежать. Несколько раз попить воды. Потом, проклиная папенькины нервы и свой длинный язык, сходить по малой нужде.
Можно было подремать, говорят, во сне время идет быстрей. Но от меня сон бежал. Мешало все: жесткое ложе (и чтобы я делала, если бы тюремный смотритель не расщедрился на одеяла для меня?), свет факела, светящий прямо в глаза, тушить его я боялась, так как нечем было зажигать, да и, чего греха таить, переживания за собственную судьбу беспокоили больше всего. Так что, когда давешний надзиратель принес миску комковатой серой каши и ломоть хлеба, я чуть не расплакалась от облегчения. Арестантам другой еды не полагалось. Ну разве что еще добавлялась кружка воды. У меня вода была и так. Смотритель только проверил, сколько ее осталось.
Так потянулась моя новая, унылая и однообразная жизнь. Каша утром и каша вечером. Только по приходам надзирателей и можно было как-то отсчитывать часы. Про меня словно забыли. С каждым лязгом ключа в двери надежда, что папенька остынет и быстро выпустит меня, простив мелкие шалости, таяла как свеча. От тоски я даже пробовала медитировать. Но с блокированной магией это была не медитация, а угрюмые размышления на тему того, что меня ждет впереди. Ну и планирование мести родственникам, как же без этого. Ибо просто так я прощать им мое заточение не собиралась. Ну ладно папенька и маменька. Одному я попортила документы, второй перепугала до потери пульса свиту. А старшие братья? Почему они не вступились за меня? Вильям вообще мог своей волей подписать указ о помиловании меня, как наследник имперского трона! Но почему-то не подписал. Так что, братец, жди! Я выйду!.. Обязательно!..
Первые изменения появились на пятый или шестой день. Смотрителей было несколько, и дежурили они не по порядку, а по какому-то странному графику. Так что с подсчетом дней я вполне могла ошибиться. В мою камеру с неприличной поспешностью влетел лояльно расположенный ко мне смотритель, который в первый день дал мне одеяла и подушку, я уже знала, что зовут его Тим:
— Простите, принцесса, но мне придется временно забрать у вас одеяла! — с порога взволнованно выпалил он. — У нас новое начальство! Будет сегодня делать обход! Должно быть все по инструкции!
Осознав, что из-за меня у Тима могут быть неприятности, я резво вскочила с лежанки и сама сгребла одеяла и подушку:
— Конечно! Забирай!..
Отдав постельные принадлежности, сама ринулась к кувшину с водой, выпила подряд две кружки, понимая, что неизвестно, когда теперь увижу воду, а потом отнесла кувшин и кружку к порогу, чтобы Тиму был удобней заметать следы преступления.
— Я все верну взад! — с благодарностью пообещал смотритель, забирая кувшин и остальное. — Пущай только новое начальство убедится, что мы инструкцию блюдем!
Дверь за ним захлопнулась. Заскрежетал в замке ключ. А у меня в голове мелькнуло: не с моим ли заточением связана смена начальства? Интересно, кого там папаша назначил надзирать за непутевой дочечкой. Я ощущала нездоровый интерес к переменам. А осознав это, приуныла. До чего ты докатилась, Рози! Смена тюремного руководства для тебя — событие!
Мне сложно сказать, когда ключ в двери моего узилища загрохотал вновь. Может быть, прошло пару часов после визита надзирателя, а может быть, день уже клонился к вечеру. Не было у меня возможности определить течение времени. Точно я знала лишь одно: уже продолжительное время меня мучила дикая жажда. Настолько жестокая, что мне казалось, за кружку воды я могу убить. И это не добавляло мне хорошего настроения и привлекательности. Впрочем, с последним вообще были проблемы.
Из-за ограничений в потреблении воды я ни разу не мылась с тех пор, как оказалась в камере. Прическу разобрала еще в самый первый день, вытащив из нее малый королевский венец и заплетя волосы в неопрятную, наполовину растрепанную косу. А все потому, что у меня не было ни расчески, ни даже самого завалящего шнурка, чтобы завязать волосы. Синее платье, так идущее к моим глазам и волосам, давным-давно измялось, пропахло потом и обзавелось неаппетитными пятнами. У меня не было возможности его сменить. И вообще, мне кажется, за время заточения я настолько возненавидела синий цвет, что никогда его больше не надену.
— …А здесь у нас содержится Ее Высочество Розамунда Ирлейская, заточенная в темницу указом нашего императора Эдуарда Ирлейского Молниеносного… — услышала я подобострастный голос одного из приглядчиков из-за открывающейся двери.
Вставать со своего жесткого ложа не стала. Перебьются. Я хоть и узница, но от этого принцессой быть не перестала. Но со своего насеста с жадностью уставилась на пришедших.
В мою камеру, следом за надзирателем, вошли еще трое, остальные остались в коридоре по причине тесноты. И первым, что бросилось в глаза, был испуганный взгляд приглядчика. Видимо, новый начальник был крут, и смотритель опасался за свое место. А это уже было для меня плохо. И без того было нехорошо. А если еще придется спать на голой доске и довольствоваться двумя кружками воды в день, я не выдержу. Начну молить о пощаде. А это унизительно.
Понятное дело, мне никто никого представлять не стал. Но по тому, как осматривал камеру невысокий лысоватый мужик в добротном темном камзоле, с рыжей неопрятной порослью на щеках, это он и был новым начальником тюрьмы. И был мне не знаком. А значит, не аристократ и не из придворных. Плохо. За его плечом топтался другой, помоложе. Блондин лет тридцати в темно-зеленых, явно сшитых у лучшего портного одеждах, с