Я подняла голову и посмотрела на небо. Оно было все таким же серым и непроницаемым. Ничего не происходило.
Сердце тревожно сжалось. Неужели Аларик был прав? Неужели этого недостаточно?
Я украдкой посмотрела на него. Он стоял на ступенях, прямой и неподвижный, и тоже смотрел на небо. На его лице не было ни страха, ни разочарования. Была лишь напряженная, абсолютная концентрация.
Хор пел все громче, все вдохновеннее. Музыка нарастала, достигая крещендо.
'Дух урожая, услышь нас, приди!
Светлую осень нам вновь подари!'
И в этот момент, когда последний, самый мощный аккорд повис над площадью, это случилось…
Я почувствовала это первой. Легкое, едва уловимое изменение в воздухе. Ветер, до этого холодный и сырой, вдруг на мгновение стих. А потом дохнул на нас чем-то… другим. Теплом. Едва заметным, но настоящим теплом.
— Смотрите! — вдруг крикнул кто-то.
Все подняли головы.
Дождь. Он… прекращался.
Капли, до этого падавшие так настойчиво, стали реже. Одна. Другая. Промежутки между ними становились все длиннее. И вот… последняя капля упала на щеку Фриды, и все. Дождь кончился.
На площади воцарилась оглушительная тишина. Люди смотрели друг на друга, на свои сухие ладони, на небо, не веря своим глазам.
— Он… он кончился, — прошептала Мия.
Но это было только начало.
— Не останавливайтесь! — крикнул со ступеней Аларик. — Пойте!
Эрих, очнувшись от изумления, взмахнул руками, и хор, уже без музыки, подхватил второй куплет. Люди пели с такой силой, с такой верой, что, казалось, их песня могла бы сдвинуть горы.
И она сдвигала. Она сдвигала тучи!
Мы видели это своими глазами. Плотная серая пелена над нашими головами, казавшаяся вечной и непробиваемой, начала двигаться. Она не просто плыла по небу. Она… истончалась. Словно кто-то невидимый стирал ее ластиком.
Вот в одном месте проступило что-то более светлое. Потом в другом. Серый цвет сменялся лиловым, потом розоватым. Тучи редели, превращаясь в легкую, полупрозрачную дымку.
— Не может быть… — выдохнул Клаус, стоявший рядом со мной. Даже он, главный скептик, смотрел на небо с благоговейным ужасом.
Песня закончилась. Над нашими головами было небо. Не серое. А темно-синее, бархатное. И на этом небе, одна за другой, как робкие светлячки, начали зажигаться звезды.
Первое чудо свершилось. Наш дар был принят. Наша песня, наша искренняя, отчаянная песня радости, разогнала тучи, которые висели над этим городом годами.
Я посмотрела на Аларика. Он медленно спускался по ступеням. На его лице было выражение такого облегчения, такой тихой радости, что у меня снова навернулись на глаза слезы. Он подошел ко мне, и толпа молча расступилась перед ним.
— У вас получилось, волшебница, — прошептал он так, чтобы слышала только я.
— У нас получилось, рыцарь, — ответила я, сжимая его руку.
Но мы оба знали. Это было только начало.
Глава 41
Тишина, воцарившаяся на площади после того, как стихла песня и прекратился дождь, была особенной. Люди стояли, задрав головы, и смотрели на звезды. Настоящие, яркие звезды на чистом, темном небе. Для многих детей это было первое знакомство с ночным небом, не затянутым пеленой туч.
— Мама, а что это за блестящие точки? — услышала я шепот маленькой Мии.
— Это звезды, милая, — со слезами в голосе ответила ее мать. — Это звезды.
Аларик все еще держал мою руку. Его ладонь была теплой и сильной, и это простое прикосновение придавало мне сил.
— Пора, — сказал он тихо, и его голос вывел меня из оцепенения. — Теперь фонарики.
Я кивнула.
— Эрих! Бьорн! — позвала я, и мой голос прозвучал в тишине непривычно громко. — Готовьтесь!
Настало время для «Света тысячи огней».
Весь день мы готовились к этому моменту. Дети разнесли по всему городу длинные просмоленные лучины. Каждая семья, у чьего дома висел или стоял тыквенный фонарь, получила такую лучину. Инструкция была проста: ждать знака.
Какой знак это будет, знали только я и Аларик.
— Все готовы? — спросил он, и его голос, усиленный ночной тишиной, разнесся по всей площади.
Со всех сторон донеслось ответное: «Готовы!».
Аларик повел меня за собой, через расступающуюся толпу, к сцене. Мы поднялись на несколько ступенек, чтобы нас было видно всем.
— Согласно древней традиции, — начал он говорить. — Первый огонь праздника должен зажечь хранитель рода фон Штейн.
Бьорн-кузнец, исполнявший роль главного распорядителя, вынес на сцену большую, незажженную свечу в тяжелом бронзовом подсвечнике. Это был «главный огонь», от которого должны были зажечься все остальные.
— Но, — продолжил Аларик, и в его голосе появились теплые нотки. — В этом году традиции немного изменятся. Потому что этот праздник… он стал возможен не благодаря старой магии моего рода, а благодаря новой магии, которую принесла в наш город… — он повернулся и посмотрел на меня, — одна очень упрямая девушка.
Толпа одобрительно и весело загудела. Я почувствовала, как мои щеки заливает краска.
— Поэтому, — он взял мою руку и поднял ее вверх, — первый огонь мы зажжем вместе.
Бьорн поднес нам зажженную лучину. Аларик взял ее своей рукой, а я накрыла его ладонь своей. Вместе мы поднесли дрожащее пламя к фитилю свечи. Огонек вспыхнул, заплясал, разгоняя тьму вокруг нас.
— А теперь, — сказал Аларик, и его голос зазвучал как команда. — Дети! Ваша очередь!
Это было сигналом для них. Лео, Мия и еще десяток самых проворных ребятишек, которые ждали этого момента, подбежали к нашей свече.
— Зажигайте! — скомандовала я.
Они один за другим подносили свои факелы к главному огню. И как только их факелы загорались, они с криками восторга бросались врассыпную. Они бежали по площади, по улицам, по переулкам, как маленькие огненные кометы.
— Передавайте огонь! — кричал им вслед Эрих.
И город начал просыпаться.
Это было похоже на волшебство. Вот один из наших гонцов подбежал к дому Густава-пекаря. Тот уже ждал на пороге с лучиной. Он зажег ее от факела, занес в дом и через секунду в окне его дома, в прорезях тыквенной рожицы, заплясал теплый, живой огонек.
А вот другой ребенок добежал до дома старой Инги. Она тоже ждала. Ее рука дрожала, когда она зажигала свой фонарь. И вот уже