Плащ достала. Капюшон в нëм глубокий, как раз лицо спрятать. Сапоги зашнуровала туго, чтоб нога не вихлялась, а то знаю я эти корни лесные, так и норовят лодыжку вывернуть.
Нож проверила. Старый друг, рукоять костяная, отполированная ладонью. Лезвие острое, только вчера точила, колбасу резать. Сойдет. Лопатку садовую в сумку сунула, веревку моток.
— Дура ты, Вэнс, — сказала я себе вслух, глядя в мутное зеркало в прихожей. Из отражения на меня смотрела бледная девица с горящими глазами. — Ох, и дура набитая. Ну да ладно, потом себя поругаю, как вернусь. Ежели вернусь…
Задула свечу, сунула в карман огниво и выскользнула на улицу.
Матушки мои! Света белого не видно. Ветер ударил в грудь, дыхание перехватило. Снег не падает, а лупит по лицу ледяной крошкой, как песком сыпет. Глаза слезятся, щеки сразу онемели.
Но это мне на руку. Погодка — во! Самое то для темных делишек. Стража сейчас по будкам сидит, носы греет над жаровнями, вино дешевое хлещет да в кости играет. Им не до патрулей. Кому охота морозиться?
Я город знаю, как свою кладовку, каждый закуток, да подворотню. Прошмыгнула переулками, где потише, прижимаясь к стенам домов. Снег скрипит под ногами предательски громко, но ветра вой перекрывает.
Добралась до Стены. Громадина черная, каменная, уходит в небо, жуть берет. Строили её предки, когда еще магия была сильна, отгораживались от соседей беспокойных. Официальные ворота, ясное дело, на замке, там стража. Но я знаю одно местечко…
В восточной части, у старого водостока, кладка рыхлая. Я еще в детстве тот лаз приметила, когда мы с мальчишками в прятки играли. Камни там шатаются, если знать, куда нажать.
Добралась, задыхаясь. Руки в перчатках задубели, не гнутся. Нашла нужный валун, навалилась всем телом. Тяжелый, зараза! Кряхтя, сдвинула, потом бревно гнилое оттащила. Образовалась щель — ни то ни сё, только кошке пролезть.
— Ну, Элара, втяни живот, — скомандовала я себе. — Меньше надо было булочек с корицей трескать!
Протиснулась бочком, обдирая плащ о шершавые камни. Куртку зацепила — треск раздался. Ну вот, рукав порвала! Тьфу ты! Теперь зашивать, заплатку ставить. Эх, убытки одни.
Вывалилась с той стороны Стены, в сугроб. Встала, отряхнулась и… замерла.
Тут, батюшки, совсем другое дело.
Как будто в другой мир попала. Тишина аж в ушах звенит, давит на перепонки. Ветра нет совсем, ни дуновения. Снег лежит ровненький, чистенький, как скатерть крахмальная на праздничном столе — ни следочка, ни веточки. Луна светит огромная, яркая, синяя какая-то, тени от деревьев резкие, черные, как чернилами нарисованные.
И воздух тут другой. Не морозный, а сладкий, приторный. Магией пахнет, будь она неладна! Голова от этого запаха кружится еще сильнее.
* * *
Пошла я вперед, стараясь ступать след в след, чтоб меньше наследить.
— Мне только корень, — бормочу под нос, успокаивая себя. — Мне чужого не надо. Возьму корешок для девочки и домой, пироги печь. Вы уж не серчайте, хозяева лесные.
Глазами зыркаю по сторонам. Страшно, жуть. Кажется, что за каждым стволом кто-то стоит и смотрит. Деревья тут старые, корявые, ветки как руки тянут. «Лунная Скорбь» — она тень любит, под вязами старыми прячется, в корнях.
Вон дерево подходящее, черное, разлапистое, как паук.
Подошла, присела на корточки. Дыхание паром вылетает. Начала снег разгребать — руки в перчатках, неудобно, но снимать нельзя, пальцы отвалятся вмиг. Копаю, а сама молюсь всем богам, каких помню.
И точно! Есть!
Слабое такое свечение из-под снега пробивается, серебристое, тусклое. Разгребла поглубже — вон он, голубчик! Торчит из земли. Страшненький, серый, чешуйчатый, на вид — сухая палка, а для Тилли сейчас дороже золота и алмазов.
— Нашлась, родимая, — выдохнула я.
Достала нож из ножен. Земля вокруг корня каменная, промерзла насквозь, звенит, когда стучишь. Надо аккуратно поддеть, чтоб не повредить, а то вся сила уйдет.
— Ну давай же, миленький, вылезай, не упрямься, — пыхчу я, ковыряя грунт острием.
Руки дрожат, то ли от холода, то ли от страха, то ли лекарство проклятое всё еще действует. Координация ни к черту! Навалилась я на нож всем весом, чтоб лед пробить…
И тут лезвие соскочило по мерзлой коре.
Вжик! — и прямо по левой ладони, между большим и указательным пальцем.
— Ах ты ж ёшкин кот! — взвыла я, выронив нож.
Больно-то как! Горячо! Перчатку распорола, кожа лопнула, кровь хлынула — густая, темная и горячая. Кап-кап-кап. Прямо на снег, на беленький, девственный.
— Ох, растяпа, ох, корова неуклюжая! — ругаю я себя, зажимая рану здоровой рукой. — Как же я теперь работать буду? Бинтовать надо…
В голове паника мечется: кровь в лесу — это плохо. Хищники почуют. Надо хватать корень и бежать, пока цела…
И тут гляжу — а снег-то, куда кровь упала, зашипел! Запузырился, как масло на раскаленной сковородке!
— Это еще что за фокусы? — попятилась я, забыв про боль.
Из земли, прямо на глазах, поперли ростки! Зеленые, жирные, шипастые! Пробили мерзлую землю, как будто это пуховая перина, раскидали снег и давай расти вверх с такой скоростью, что аж свист стоит! Стебли переплетаются, толстеют, листья разворачиваются — глянцевые, сочные.
Я и моргнуть не успела, как бутоны надулись, огромные, с капусту, и — чпок! чпок! — раскрылись один за другим.
Розы.
Красные, как моя кровь. Бархатные, темные, зловещие. И сияют изнутри рубиновым светом. А запах пошел… Мать честная! Густой такой, летний, медовый, дурманящий, но с примесью железа.
Я стою на коленях в снегу, рот разинула, ни жива ни мертва. Рука порезанная горит, но жар этот странный по жилам бежит, аж до сердца достает, пульсирует в такт этим цветам. Будто я и они — одно целое теперь.
— Это ж… это ж я натворила? — прошептала я, глядя на это безобразие. — Моя кровь, что ли, такое удобрение?
Красиво, конечно, слов нет. Розы посреди зимы, в снегу. Романтика. Только вот не к добру это. Ой, не к добру. Нарушила я закон леса, наследила, да еще и магию свою, дурную, выпустила.
И тут в лесу что-то хрустнуло.
И вой раздался, далёкий, но такой тоскливый, голодный и жуткий, что у меня душа в пятки ушла, а волосы под шапкой зашевелились.
Это не