— Да они вечно шалят, — отмахнулась я, стараясь говорить бодро. — Каэл, ты на меня так не смотри. Жива я, здорова, только умоталась с этими покупателями, сил нет! Марта всю душу вытрясла за три копейки.
— А ну-ка покажи руки.
Голос строгий и смотрит ведь с подозрением, брови нахмурил. Заботливый он, конечно, слов нет, но иногда так опекает, что дышать нечем. Будто я не молодая деваха двадцати лет отроду, хозяйка лавки, а дитё неразумное.
— Да чистые у меня руки, мыла я их! — попыталась я отшутиться.
— Элара.
Ну всё, тон такой, что спорить бесполезно. Я вздохнула тяжко и ладони на прилавок выложила. А они дрожат, предатели, мелкой дрожью, как осиновый лист на ветру.
Он подошел, своими ручищами мои пальцы накрыл. Тепло. Мозоли у него жесткие, мужские, меч держать привычные, а не ложку. Только вот вместо спокойствия меня опять жаром обдало! Внутри всё заходило ходуном! Энергия бушует, выхода просит. Мне бы сейчас в землю пальцы запустить, грядку вскопать, сорняки подергать — сразу бы полегчало! А от его прикосновения только хуже.
Я дернулась, хотела руки убрать, а он — хвать! Держит крепко, не вырвешься.
— Ты горячая! — глаза у него округлились, паника плещется на дне. — Элара! Ты опять⁈ У тебя приступ?
— Да пусти ты, больно же! Медведь ты, Каэл, ей-богу! — шиплю я.
— Таблетки пила? Настойку принимала? — он уже не спрашивал, а допрашивал. Прямо как матушка в детстве, когда я варенье вишневое без спросу съела и перемазалась. — Смотри мне в глаза!
— Забыла я! — огрызнулась я, пытаясь вырваться. — Закрутилась! Кору дуба привезли, три мешка, перебирать надо было, пока не отсырела, полы мыть… Вот и вылетело из головы! Я ж не железная!
— Вылетело у нее! О полах она думает! — Каэл аж побелел, губы в нитку сжал. — Ты хоть понимаешь, глупая, что с тобой будет? Ты же сгоришь!
Он суетливо полез во внутренний карман куртки, достал тот самый пузырек из темного стекла. Маленький такой, безобидный с виду, а внутри гадость редкостная.
— Ты же знаешь, что твоя хворь — не шутки. Кровь у тебя дурная, горячая, её остужать надобно. Доктор еще когда говорил, помнишь? Если не пить, сгоришь изнутри, как свечка!
Помню я. Слабое сердце, редкая лихорадка. Нельзя волноваться, нельзя напрягаться, нельзя магичить. Сиди, Элара, ровно, вышивай крестиком и пей горькую водичку. Тьфу.
* * *
Каэл пробку откупорил, и мне в нос ударило этой микстурой. Запах, как будто гвозди ржавые в болоте мочили неделю, а потом сахаром присыпали. Тошнотворный, приторно-металлический. Желудок сразу узлом завязался.
— Не буду, — я нос ворочу, как капризная барышня. — Меня с нее мутит, Каэл. Может, ну её? Чайку с мелиссой попью, полежу, и всё пройдет…
— Пей, говорю! — он ко мне шагнул, пузырек к губам подносит. В глазах страх неподдельный. — Ради меня, Эл. Пожалуйста. Ты же не хочешь умереть? Не хочешь меня одного оставить в этом бардаке?
Вот же хитрец. Знает, на что давить. Знает, что я одиночества боюсь пуще смерти, и что он у меня один остался, кто хоть слово доброе скажет. Ну и как тут откажешь, когда на тебя такие глазищи смотрят!
— Ладно, — выдохнула я, сдаваясь. — Давай сюда свою отраву.
Взяла пузырек. Стекло холодное, скользкое. Зажмурилась, выдохнула и залпом, чтоб вкус не чувствовать.
Мать честная, какая же гадость! Во рту привкус железа и тины, горло обжигает холодом, в животе будто кирпич упал. Меня аж передернуло.
Но подействовало сразу, тут уж не поспоришь. Жар этот непонятный, буйный, сразу схлынул. Руки опустились, вялость накатила такая, что хоть ложись прямо тут, на прилавок, и помирай. Всё стало серым, скучным, ватным… Никаких тебе зеленых листиков, да радости. Голова тяжелая, мысли вялые, как мухи осенью. Зато и зуд прошел. Спокойно стало. И пусто.
— Вот и умница, — Каэл сразу оттаял, плечи опустил, заулыбался. Пузырек пустой забрал, припрятал обратно в карман. — Видишь? Тебе уже лучше. Глаза нормальные стали, человеческие, не блестят, как у лихорадочной.
— Угу, — буркнула я, чувствуя, как язык заплетается. — Мне лучше. Спасибо, кормилец. Спаситель ты мой ненаглядный.
Он обошел прилавок, сапогами опять скрипнул, и обнял меня. Я носом в куртку уткнулась. Пахнет кожей, снегом и немного лошадиным потом. Грубо, зато надежно.
— Я никому не дам тебя в обиду, Эл, — шепчет мне в макушку, по волосам гладит. Рука у него тяжелая, теплая. — Пока я рядом, с тобой ничего не случится. Я прослежу, чтобы ты всегда принимала лекарство. Не дам тебе сгореть.
— Заботливый ты мой, — пробормотала я, чувствуя, как веки слипаются. Спать бы сейчас, а не торговать…
— Просто я знаю, что для тебя лучше, — ответил он. И как-то так твердо сказал, что мне не по себе стало. Будто не о здоровье моем печется, а забор вокруг меня строит.
Хотела я спросить, что он имеет в виду, да тут колокольчик опять — дзинь!
— Эй, хозяйка! Есть кто живой в этой богадельне? — раздался грубый мужской бас. — Мазь от обморожения надобна, пальцы стынут, мочи нет! И побыстрее шевелись!
Каэл меня отпустил нехотя, на посетителя зыркнул так, что тот аж притих.
— Иди, — кивнул мне Каэл. — Работай. А я подожду тебя тут, на лавке посижу. Вечером метель обещали, свету белого не видно будет, провожу тебя до дому. Не хватало еще, чтобы ты замерзла и снова заболела, горе ты мое луковое.
Я кивнула, передник поправила, лицо попроще сделала, нацепив привычную маску вежливой лавочницы. Энергии ноль, внутри пустота и легкая тошнота от лекарства.
Оглянулась мельком на окно, на горшок с мятой.
Вроде был там зеленый росток? Видела же я, как листик расправляется?
Да нет, показалось! Торчит сухая черная палка, как и была. Почудилось.
«И слава богу, — подумала я, доставая банку с гусиным жиром для покупателя. — Меньше магии, меньше проблем. А с пылью мы завтра разберемся. Устрою генеральную уборку, всё перемою, глядишь и жить веселее станет».
Я отвернулась от окна и шагнула к прилавку, натягивая на лицо дежурную улыбку.
— Вам мазь, говорите? Есть отличная, на барсучьем жиру, с календулой. Сама варила, душу вкладывала. Берите, не пожалеете, пятки будут как у младенца…