* * *
Он замолчал, на огонь глядя. Лицо печальное стало, человеческое.
— Пророчество есть, — буркнул он. — Мол, только рука смертной, в которой Весна бурлит, может его разбудить. Искали мы тебя веками. Предки мои девок таскали сюда сотнями… Да всё без толку. Ни у одной дара такого не было. А ты… ты розы на снегу вырастила от одной капли! У тебя внутри не кровь, а удобрение сплошное!
— И что теперь? — я руки на груди скрестила, пытаясь согреться. — Хотите, чтоб я вашей… кем стала? Придворной лейкой? Штатным садоводом?
Валериус ко мне повернулся. Взгляд у него пополз по лицу, по шее, на плечи голые съехал. Я напряглась, думаю: сейчас скабрезность скажет, как пьяный конюх. Но нет, глаза холодные, расчетливые.
— Обычно, — медленно так говорит, слова цедит, — Король Садовницу в жены берет. Традиция такая. Брак магию скрепляет, к роду привязывает, чтоб, значит, наверняка.
У меня внутри всё упало и покатилось.
— Чего⁈ — взвизгнула я, вскакивая. — Замуж⁈ За вас⁈ Да ни в жизнь! Вы… вы ж ледышка! Монстр! Убийца! Да я лучше за лешего пойду, он хоть теплый и шерстяной!
— Сядь! — гаркнул он и тут же скривился, за плечо схватившись. — Ох… Боги, какая ж ты громкая. Как иерихонская труба. Не делал я тебе предложения, глупая! Размечталась!
Я замерла. Рот открыла, закрыла.
— Что?
— Я сказал — традиция требует, — он усмехнулся криво. — Но я не традиционалист. И жена-человек мне нужна, как рыбе зонтик. Ты ж стареть начнешь быстрее, чем я моргну. Морщины, маразм, нытье… Нет уж, увольте.
Я медленно села обратно. Обидно даже стало. Я, может, и не красавица писаная, но и не страшилище!
— Тогда чего вам надобно, старче?
— Сделка, — он вперед подался. Лицо бледное, глаза горят. — Простая, честная, купеческая сделка. Без всяких «люблю-куплю».
— Какая такая сделка?
— Ты остаешься здесь. Работаешь в оранжерее. Задача простая — оживить Древо. Как — твои проблемы. Хоть пляши перед ним, хоть песни пой, хоть навозом обкладывай. Мне важен результат. Как только первый лист распустится… — он паузу сделал, в глаза мне глядя. — Я тебя отпущу.
Я моргнула.
— Отпустите? Домой? В Хоббитон? Вы сейчас не шутите, Ваше Ледянейшество?
— Домой, — кивнул он важно. — С золотом. Столько дам, что весь твой городишко купить сможешь вместе с мэром, ратушей и тем стражником-предателем. Охранную грамоту дам, с печатями, чтоб ни одна тварь из Сумеречного Леса к тебе на пушечный выстрел не подошла. Вернешься к своим банкам-склянкам, будешь жить припеваючи.
Звучало сладко. Слишком сладко. Как мед, в который мышьяка подмешали.
— А сроки? — прищурилась я. — Сколько возиться-то? Десять лет? Пятьдесят? Для вас это миг, а для меня — вся жизнь пройдет! Вернусь старухой, кому я там нужна буду с вашим золотом?
— Один год, — твердо сказал Валериус. — Ровно один цикл сезонов. Четыре времени года. Если за год не справишься… значит, Древо сдохло окончательно, и держать тебя тут смысла нет. Кормить только зря.
— И что тогда? Убьете меня? В расход пустите?
* * *
— Тогда тоже верну домой. Без золота, конечно, и без почестей, но живой. Я бесполезные инструменты не ломаю, я их выбрасываю.
Жестоко. Но честно. По-хозяйски.
Смотрю я на него. Ищу подвох.
— А чего это вы такой добрый? — спрашиваю подозрительно. — Могли бы цепями приковать. Заколдовать. В подвале запереть и заставить работать за миску похлебки.
Валериус встал. Качнуло его сильно, за спинку кресла ухватился, побелел. Постоял, отдышался. Подошел к окну, в метель смотрит.
— Магия Весны капризна, Элара. Насилием можно заставить канаву копать, а цветок распуститься — нет. Тебе захотеть надо. Полюбить это дело. Или хотя бы награду захотеть…
Валериус повернулся ко мне спиной. Рубашка на лопатках натянулась.
— К тому же, — добавил тише, — не хочу я брака. Ни с кем. Никогда. Это… личное. Аллергия у меня на семейную жизнь.
Между нами повисла тишина. Год. Один год в холодильнике, среди надменных эльфов, в обмен на свободу, богатство и безопасность.
Если откажусь — сидеть мне тут пленницей вечно. Если соглашусь — получу доступ к саду, к инструментам… изучу замок. Найду выходы. А там, глядишь, и раньше сбегу.
— А корень? — спросила я деловито. — Тот, что в сумке.
Валериус обернулся.
— «Лунная Скорбь»? Тут он бесполезен, как прошлогодний снег.
— Он мне ТАМ нужен! В Хоббитоне! Девочка умирает, Тилли! Я ж за ним шла, жизнью рисковала!
Валериус плечами пожал. Скривился от боли.
— Могу посыльного отправить. С корнем. Оставит на пороге у твоей пекарши. Мне не сложно, а тебе приятно.
Я аж вскочила. Подсвечник чуть не уронила.
— Вы сделаете это? Правда? Вот прям сейчас?
— Это будет аванс. Первый взнос по сделке. Знак, так сказать, доброй воли и моего королевского великодушия.
У меня дыхание перехватило. Он может спасти Тилли! Прямо сейчас!
— Я согласна! — вылетело у меня раньше, чем подумала. — По рукам!
Валериус посмотрел на меня внимательно, с прищуром.
— Хорошо. Но учти, Элара: сделка с Принцем — это тебе не репу на рынке покупать. Нарушишь слово — станешь моей рабыней до конца дней, будешь полы мыть языком. Попытаешься сбежать — найду и в башню запру, где окон нет, одни мыши.
— Поняла я, не глухая, — я к нему подошла. Теперь, когда он не на троне сидел, а стоял сгорбившись, бледный от боли, он казался… ну, почти человеком. Жалко его даже стало, дурня. — Я работаю на вас год. Оживляю ваше полено сушеное. Вы лекарство ребенку — сейчас же, а меня через год домой. С деньгами и бумагой охранной.
— И никаких попыток убийства меня или моих подданных, — добавил он с усмешкой. — И солью не кидаться.
* * *
— Если они меня убить не будут пытаться, — парировала я. — И еду нормальную дадут. И одежду теплую!
— Справедливо. Договорились.
Протянул он мне руку здоровую. Левую.
— Скрепим?
Смотрю я на его ладонь. Узкая, изящная, кожа белая. Если коснусь — всё,