Сердце из терновника и льда
Глава 1
— Ты называешь это лечебным сбором, Элара? Это же просто сухая солома!
— Ты погляди на нее, «солома»! Марта, окстись! Это ж полынь первого сорта, я её собственными руками перебирала, каждый листик к листику, пока у меня спина колом не встала!
Старуха, будь она неладна, швырнула пучок на прилавок так, что пыль столбом встала. Я аж поперхнулась.
— Ну спасибо, удружила, — проворчала я, смахивая серый налет рукавом. — Только полы помыла, а тут снова напылили. И так в лавке серо, так еще и ты добавляешь. Три медные монеты, и ни грошом меньше. Чай, не в сказке живем, сама видишь — земля пустая, родить отказывается, будто обиделась на нас, окаянных. То, что я у леса нашла, сокровище, а не трава.
Марта губы поджала, сморщилась вся, будто лимон проглотила целиком, и давай зыркать по полкам своими глазками-бусинками. А что там зыркать? Срамота одна, а не полки. Сердце кровью обливается, как гляну.
Раньше-то у меня тут и душица была в холщовых мешочках, и зверобой золотистый, и мед в пузатых бочонках — янтарный, тягучий, дух от него стоял такой, что пчелы через стекло бились! А нынче? Пыль да паутина, хоть ты тресни.
— Внук горит, — буркнула наконец Марта, отсчитывая мелочь трясущимися руками. Гляжу на нее — платок сбился, пальцы узловатые. Жалко старую, хоть и вредная она, спасу нет. — Коли не поможет твоя трава, так и знай, ославлю на весь Хоббитон! Скажу, что Вэнсова дочка трухой торгует!
— Да тише ты, расшумелась, аж в ушах звенит. Две ложки на кружку кипятка, — наставляла я, ловко ссыпая сушеный сбор в бумажный пакет и перевязывая бечевкой. — И не просто кипятка, а крутого! Накрой блюдцем, пущай настоится минут десять, чтоб дух пошел. И давай пить, пока теплое. Да меда добавь, ежели найдется, или варенья малинового ложечку, а то горечь такая, что у мальчонки скулы сведет. Поняла, что ль?
— Поняла, не глухая, — фыркнула она.
Звякнули монеты. Я их, родимых, в кулак сгребла, и в ящик кассовый, под замок. Дверь за Мартой хлопнула, холоду напустила — страсть! Ветер с улицы так и рванул внутрь, взъерошил мои сушеные веники под потолком.
Я только вздохнула тяжко, закрыла глаза на секунду и на высокий табурет присела. Ноги гудят, будто я на них весь день воду таскала, спина ноет. Ох, не дело это молодой девке так уматываться, да кто ж, если не я?
Оглядела я свои владения. Грустно, ой грустно! В углу паутина опять сплелась, и когда только успевают, ироды восьмилапые? Вроде вчера веником гоняла. Прилавок весь в царапинах, лаком бы покрыть, да где ж его взять-то нынче? Всё в дефиците. Народ ходит хмурый, злой, каждый норовит обидеть, будто я виновата, что зима лютует, а земля-матушка спать легла и просыпаться не хочет!
* * *
Глянула на свои руки. Кожа сухая, цыпки пошли, ногти коротко острижены — не до красоты нынче. Мазать надо маслом, да где ж его напасешься? И тут опять началось…
Жар пошел.
Будто кровь внутри решила закипеть. Неделю уже маюсь. Руки чешутся так, что хоть на стену лезь, или хватай лопату и беги снег копать до самой земли. Энергия прет, а девать её некуда. Я пальцы в кулаки сжала, разжала — колет!
Я к окну потянулась, там у меня на подоконнике, среди пыльных склянок, страдалец стоит — мятный кустик в глиняном горшке. Задохлик совсем, стебель черный, листья пожухли. Одно название, а не мята. Я над ним уж месяц кудахчу, как наседка над яйцом: и поливаю аккуратно, по капельке, и на солнышко двигаю, и от сквозняков загораживаю. А он ни в какую. Помирает, бедолага.
— Ну чего ты, дурашка? — шепнула я, коснувшись сухого, ломкого листика. — Чего тебе не живется? Давай, милый, не хандри. Чай, весна скоро, солнышко пригреет, высажу тебя в огород, разрастешься…
И тут меня как током дернуло!
Ладони огнем обожгло, аж до плеч пробрало, будто я руку в кипяток сунула. Внутри что-то щелкнуло, словно пружина распрямилась. Я гляжу во все глаза — а чернота-то на листе вроде как светлеть начала? Зеленцой потянуло, свежестью, как после дождя грибного… Жизнь! Жизнь в нем затеплилась, от моих рук пошла!
— Расти, маленький, расти, хороший… — шепчу я, сама не своя. Хочется этот горшок обнять, землицу взрыхлить, силы в него влить.
Дзинь! — колокольчик над дверью так звякнул, что я чуть горшок не уронила.
Сердце в пятки ушло! Руку отдернула, за спину спрятала от греха подальше. Стою, дышу через раз, щеки горят, как у гимназистки.
— Надеюсь, ты не разговариваешь с растениями, Эл? Говорят, это первый признак, что крыша поехала. А в наше время безумных и так хватает, каждого второго в лечебницу сдавай!
Каэл. Явился, не запылился.
Стоит в дверях, здоровенный, как шкаф, всю раму загородил. Снег с сапог стряхивает прямо на мой чистый пол! Нет бы веником обмести снаружи, там же специально веник стоит! Но нет, мы гордые, мы стражники, нам по статусу не положено о чистоте думать.
Но хорош, чертяка, тут не поспоришь. Плечи — во, косая сажень, куртка форменная сидит как влитая, волосы темные, вечно растрепанные, глазами своими карими зыркает с прищуром. Девки по нем сохнут, вздыхают, а он всё ко мне ходит. Приятно, конечно, женскому сердцу, но уж больно он дотошный. Иной раз хуже маменьки родной.
— Землю проверяла, — соврала я, глазом не моргнув, а сама улыбаюсь, как дурочка, чтоб не заподозрил чего. — Привет, Каэл. Ты чего так рано? Случилось чего, или начальство наконец-то совесть поимело и отпустило?
* * *
— Отпросился, — он прошел внутрь, по-хозяйски так огляделся. Ну точно ревизор! Полки окинул взглядом, углы проверил. В его движениях была уверенность человека, который знает, что его здесь чаем напоят и пирогом накормят, если таковой найдется. — Начальник гарнизона совсем с цепи сорвался, орет как резаный. Боится, что этой зимой нам не хватит припасов. Говорят, Зимний Двор шалит на границах, лезет на рожон.
У меня аж мурашки по спине побежали. Фэйри эти, Неблагой Двор, не к ночи будь помянуты… Вечно от них одни беды: то молоко скиснет, то