Сальватор даже не удостаивает Архимага вниманием. С небрежным, полным ледяного презрения жестом он бросает прямо к ногам Валериуса серебряную маску.
Маска со звоном бьется о брусчатку.
— Твоя правая рука, Архимаг, — голос Завоевателя звучит негромко, но от этого смертоносного, рычащего тона у меня по спине бегут мурашки. — Декан Рихтер оказался создателем Черной Гнили и чудовищем, годами ставившим опыты на людях.
Архимаг в ужасе. Он трясется всем телом, опуская побитый взгляд и безоговорочно признавая свою вину.
В этот момент двео широкоплечих гвардейцев выволакивают на брусчатку человека и грубо швыряют его прямо к нашим ногам.
Бруно.
Мой бывший муж жалок. Его роскошный камзол превратился в грязные лохмотья, лицо перемазано сажей, а в глазах плещется животный, липкий ужас. Он ползает в пыли, а когда поднимает взгляд и видит меня в объятиях Дракона, то захлебывается слезами.
— Аделина! — скулит он, пытаясь подползти ближе, но гвардеец бьет его древком копья по рукам. — Аделина, умоляю тебя! Скажи ему! Скажи, чтобы он меня не убивал! Мы же были семьей! Вспомни наши былые чувства, вспомни, как мы были счастливы! Заступись за меня!
Я смотрю на него сверху вниз.
Раньше один его вид вызывал во мне жгучую обиду, страх и отчаяние. Но сейчас… я заглядываю в себя и нахожу там лишь звенящую пустоту. Ни ненависти, ни злобы, ничего. Только глухое равнодушие.
Этот жалкий трус больше не имеет надо мной ни капли власти.
— У нас никогда не было семьи, Бруно, — тихо, но твердо произношу я, и мой голос разносится над затихшим двором. — Ты сам всё уничтожил.
Сальватор, почувствовав мое состояние, чуть крепче сжимает пальцы на моей талии, даря поддержку, и бросает на графа полный презрения взгляд.
— Превратить его в пепел было бы слишком большой милостью, — чеканит он свой приговор. — Лишить его титула, отобрать земли и заковать его в те самые антимагические кандалы, которые он надевал на мою Истинную.
Глаза Бруно расширяются от животного ужаса, но Завоеватель еще не закончил.
— А потом, отправить на пожизненные работы в самые глубокие и темные шахты. Пусть до конца своих ничтожных дней глотает каменную пыль и помнит, на кого посмел поднять руку.
— Нет! Нет, лучше убейте! Сжальтесь, убейте меня! — истошно вопит Бруно, срывая голос, когда гвардейцы вздергивают его на ноги. Но его крики тонут в ночи, пока его уволакивают прочь с глаз долой.
Справедливость свершилась. Но я не успеваю даже выдохнуть, как мой взгляд цепляется за носилки, стоящие неподалеку в окружении суетящихся целителей.
На них лежит Летиция.
И она… умирает. Темный ритуал, который мы прервали, потребовал свою плату, и теперь магия забирает свое, вытягивая из нее жизненные силы. Ее кожа приобрела серый, пепельный оттенок, дыхание срывается на сиплый хрип. Ей мучительно больно.
Один из целителей поворачивается к Валериусу и обреченно качает головой:
— Боюсь, что мы ничего не можем сделать. Она не доживет до рассвета... и ребенок внутри нее тоже.
Кейран равнодушно скользит взглядом по умирающей женщине. Для него она — просто мусор, соучастница преступления.
— Унесите ее в лазарет, пусть умрет там, — холодно бросает он гвардейцам.
Двое солдат уже делают шаг к носилкам, но я вдруг подаюсь вперед, вырываясь из объятий Сальватора.
— Стойте! — мой голос срывается, но звучит достаточно громко, чтобы все замерли.
Я подхожу к носилкам и смотрю на женщину, которая спала с моим мужем. Которая хотела выкачать мою магию, чтобы родить дракона.
Внутри меня разворачивается жестокая битва между горькой обидой и простой человечностью.
Летиция с трудом приоткрывает мутные глаза и смотрит на меня. В ее взгляде нет ни злобы, ни триумфа. Только бесконечный, животный страх и боль обманутой, сломанной женщины.
Я вспоминаю ту единственную слезу, которая скатилась по ее щеке в подземелье, когда она поняла, что Бруно использовал ее так же как и меня.
«Если я сейчас отвернусь... — с ужасом думаю я, сжимая руки в кулаки. — Если я позволю ей умереть на моих глазах вместе с невинным ребенком, пока сама стою в безопасности, в объятиях победителя... чем я буду лучше Бруно? Чем я буду отличаться от того же Рихтера, для которого чужие жизни были лишь расходом?».
Я мягко, но решительно высвобождаюсь из рук Сальватора и делаю шаг вперед, преграждая путь гвардейцам.
— Аделина, — в голосе Завоевателя слышится глухое, предупреждающее рычание. Он не понимает меня. — Отойди. Она получила то, что заслужила.
Я оборачиваюсь к нему. Мое сердце бешено колотится, но взгляд остается твердым.
— Нет, Кейран, — произношу я, глядя в его непостижимые, темные глаза. — Одно дело — наказать виновного. И совсем другое — позволить невинному ребенку расплачиваться за грехи своих родителей. Мы не палачи. Я не позволю ей умереть вот так.
Воздух между мной и Сальватором мгновенно искрит от напряжения. Он — Завоеватель, привыкший карать предателей. Я — женщина, которая только что бросила вызов его прямому приказу на глазах у его солдат.
Кейран замирает. В его потемневших глазах вспыхивает глухое, опасное пламя.
— Аделина, — его голос опасно вибрирует. — Эта тварь пила твою магию. Она спала с твоим мужем и хотела избавиться от тебя. Отойди.
Но я упрямо стою на месте. Мои руки сжаты в кулаки, сердце колотится о ребра, но я не отвожу взгляда.
— Спасите ребенка, — мой голос твердо. Я перевожу взгляд на застывшего Архимага. — И спасите ее саму, Валериус. Если сможете.
Я снова смотрю на Сальватора.
— Я не хочу уподобляться им, Кейран, — шепчу я, и на моих глазах выступают слезы. — Я хочу остаться человеком.
Взгляд Дракона меняется, хищный прищур исчезает. Он смотрит на меня так, словно видит впервые. Моя глупая человечность ломает его броню.
Сальватор коротко кивает Архимагу.
Валериус тяжело вздыхает и опускается на колени перед носилками.
Он применяет высшую магию, но даже она дается ему нелегко. Воздух вокруг Архимага гудит как растревоженный улей, с его пальцев срываются ослепительные белые плетения, которые покрывают тело Летиции. Валериус бледнеет, на его лбу выступает пот, но он упрямо продолжает вливать в нее свою магию.
Вспышка — и Летиция с протяжным, хриплым стоном обмякает.
— Ребенок жив. Я смог его спасти, — выдыхает Валериус, утирая пот дрожащей рукой. — Но цена отката темного ритуала высока, Аделина. Магия всегда берет свое. Она проживет еще некоторое время. Может, год, может два. Но молодость ей не вернуть ни при каких обстоятельствах.
Я смотрю на носилки и чувствую лишь жалость.
Да, Летиция выжила. Но ее красота, ее молодость и ее амбиции сгорели