На протяжении 1910-х гг. под влиянием идей областничества и эстетики модерна велись активные поиски «сибирского стиля». Известные мастера тех лет (Андрей Лангер, Товий Фишель, Викентий Оржешко) использовали образы или орнаментальные мотивы, отсылавшие к местной природе и культуре. Летом 1911 г. в Омске открылась Первая Западно-Сибирская сельскохозяйственная, лесная и торгово-промышленная выставка – масштабная презентация новейших достижений региона. Для сибирских архитекторов и их коллег, приглашенных из Европейской России, эта выставка стала плацдармом для реализации самых смелых фантазий. Концепция экспозиционного пространства разрабатывалась под руководством талантливого красноярского зодчего Леонида Чернышева. Обширная территория – 27 десятин (около 29,5 га) – была застроена разнообразными сооружениями, выполненными из традиционного материала – дерева. Монументальный главный павильон был решен в стиле модерн, научный павильон достоверно воспроизводил древнеегипетский храм со сфинксами и обелисками, а машинный павильон напоминал синтез средневекового замка с юрточными жилищами коренных народов Сибири. Программа строительства включала среди прочего театр в мавританском стиле, павильон винодельни барона Штейнгеля в виде пещерного грота и павильон Переселенческой лесной организации, который представлял собой огромный ствол березы со входом-дуплом. На одной из площадей выставки возвышалась копия Эйфелевой башни, собранная ни много ни мало из эмалированных тазов и ведер фирмы «Калашников и сыновья». Омская выставка 1911 г. продемонстрировала незаурядные способности местных архитекторов и инженеров, что было отмечено прессой, однако ее художественный плюрализм не повлиял на формирование единого «сибирского стиля» (наподобие национального романтизма в Финляндии).
Панорама Первой Западно-Сибирской выставки. На переднем плане – павильон компании «Зингер», стилизованный под швейную машину. За ним – реплика Эйфелевой башни из ведер и тазов. 1911. ОГИК музей
Машинный павильон Первой Западно-Сибирской выставки представлял собой деревянное строение с арками и башнями, увенчанными ажурными металлическими куполами. 1911. ОГИК музей
Надо сказать, что как в дореволюционный период, так и в раннесоветские годы архитектурное сообщество в Сибири оставалось разрозненным. В отличие от Европейской России, в сибирских городах не было ни профессиональных архитектурных обществ (наподобие Московского архитектурного общества – МАО или Общества архитекторов-художников – ОАХ в Санкт-Петербурге), ни творческих группировок, ни специальных периодических изданий. Впрочем, некоторые зодчие состояли в художественных союзах. Так, архитекторы Андрей Крячков, Константин Лыгин, Викентий Оржешко и Товий Фишель были в числе учредителей Томского общества любителей художеств, основанного в 1909 г. Тогда же в Томске было образовано Общество сибирских инженеров (ОСИ), которое объединило более 100 представителей региональной научно-технической интеллигенции – инженеров-путейцев, горных инженеров, металлургов, механиков и др. В нем состояли архитекторы Андрей Крячков, Федор Рамман, Павел Парамонов. ОСИ не имело какой-либо творческой платформы, основное внимание оно уделяло техническим исследованиям и решению конкретных инженерных задач; лишь изредка в журнале общества затрагивались проблемы сибирского градостроительства.
Научный павильон Первой Западно-Сибирской выставки в Омске. 1911. Почтовая карточка
Интересный концептуальный вклад в развитие сибирских социально-архитектурных экспериментов внес Алексей Капитонович Гастев. В начале 1920-х гг. он получил известность как литератор, теоретик научной организации труда и основатель Центрального института труда в Москве. До этого Гастев был обычным политическим ссыльным, которого отправили отбывать срок за революционную деятельность на север Сибири, в Нарымский край. В 1916 г. он опубликовал в красноярском альманахе эссе «Экспресс (Сибирская фантазия)» (см. приложения), в котором изобразил отдаленное будущее сибирских городов на стыке утопии и антиутопии.
Зиновий Толкачев. Портрет Алексея Гастева. Начало 1920-х. Из сборника «Восстание культуры» (1923)
Проезжая на молниеносном поезде-экспрессе сквозь всю Сибирь к Берингову проливу, рассказчик видит, как в Кургане возвышается огромный Народный дом, занимающий четыре квартала, со сплошным остеклением фасадов, встроенной железнодорожной линией и гигантским маяком. На месте Новониколаевска у Гастева растет промышленный Сталь-город, в котором «частные здания идут квадратными кварталами: их плоские крыши соединены в одну площадь и образуют роскошный зеленый сад». Совсем футуристично выглядит Иркутск: над ним парят воздушные платформы монопольных корпораций и синдикатов. Расположенный в зоне вечной мерзлоты Якутск и вовсе становится «не городом, а сказкой», крупнейшим лесоперерабатывающим центром; все дома здесь сделаны из специально обработанных бумажных листов[12].
Гастев предсказал целый ряд явлений и процессов, сбывшихся в Сибири в течение последующих десятилетий: от популярности архитектуры конструктивизма и распространения больших сельскохозяйственных комбайнов до строительства гидроэлектростанций и форсированного освоения северных районов. Сам того не зная, нарымский ссыльнопоселенец предоставил архитекторам и градостроителям замечательный источник вдохновения, не утративший актуальности и по сей день.
Первая мировая война, революция 1917 г. и Гражданская война остановили крупные стройки в Сибири, равно как и в европейской части России. Не были возведены или остались незавершенными большие общественные сооружения, на долгие годы пришлось отложить реализацию важных инфраструктурных проектов (Туркестано-Сибирская магистраль, трамвайные сети в Томске, Омске и Новониколаевске, гужевой мост через реку Ангару в Иркутске). Сильнее всего пострадало жилищное строительство. Но, несмотря на это, обращение сибирских зодчих к социально-архитектурным темам не прерывалось и не зависело от политических пертурбаций, о чем свидетельствует событийно насыщенная история проектирования городов-садов. Многие из таких поселений задумывались в 1918–1922 гг. – пожалуй, самый тяжелый для сибиряков период.
1.2. Города-сады в сибирском градостроительстве 1910–1920-х гг
Градостроительной концепцией, которая господствовала в Сибири на протяжении почти пятнадцати лет (1916–1930) и сильно влияла не только на архитектурную, но и на общественную жизнь региона, была идея города-сада. Ее выдвинул в самом конце XIX в. британский социальный теоретик Эбенизер Говард, считавший, что современные города непригодны для проживания из-за перенаселенности, и в этом видевший истоки множества несчастий. Предложенная Говардом модель поселения отличалась четким функциональным зонированием, обилием озелененных общественных пространств (парков, скверов, бульваров, площадей), малоэтажной типовой застройкой, автономным принципом организации и самоуправления. Город-сад делился на административно-торговый центр с центральным парком, жилую зону и периферийную промышленную территорию, что позволяло соблюдать хорошие санитарно-гигиенические условия.
Эбенизер Говард. Общее расположение города-сада в системе расселения. Из книги Арнольда Енша «Города-сады. Города будущего» (1910)
Эбенизер Говард. Теоретическая схема города-сада. Из книги Арнольда Енша «Города-сады. Города будущего» (1910)
Свои предложения Говард подробно изложил в нашумевшей книге «Завтра: мирный путь к настоящей реформе» (To-morrow: A Peaceful Path to Real Reform), впоследствии переизданной под названием «Города-сады завтрашнего дня» (Garden Cities of To-morrow). Текстовая часть книги сопровождалась схемами-диаграммами, изображавшими город-сад в виде поселения с идеальной радиально-кольцевой планировкой. Эти диаграммы были восприняты русскими архитекторами буквально, т. е. как готовый градостроительный проект[13]. Именно поэтому многие отечественные планы городов-садов имеют строго геометрическую круговую структуру с лучевыми магистралями, в то время как на Западе, особенно в