— А я — нет.
— Оно и видно.
Замираю.
— Что?
— Нет, я в хорошем смысле, — он машет рукой. — У тебя такие... формы. Аппетитные. Прости, я не то имел в виду. Просто тебе идёт. Ты красивая женщина.
Аппетитные формы. Красивая женщина, но на углеводы и выпечку он обратил внимание и говорит про похудение. Все вокруг, кажется, на этом помешаны.
Улыбаюсь. Натянуто.
— Спасибо.
Приносят устриц. Ем молча эту склизкую гадость. Ролы и устрицы, мягко говоря, непохожи. Эдуард рассказывает о себе — про бизнес, про фитнес-клубы, про планы на расширение.
— У меня три точки в городе, — говорит он. — И планирую четвёртую. Но там вопросы с лицензированием...
— Угу.
— Нужно столько бумаг собрать. Проверки, комиссии... Кстати, ты же в спорткомитете работаешь?
— Да.
— Может, подскажешь, как процесс ускорить?
Смотрю на него. На его правильное лицо, правильную улыбку.
— Это не совсем моя сфера, — говорю осторожно.
— Но ты же знаешь людей?
— Может, не будем про работу?
— Да, конечно, — он кивает. — Извини. Профдеформация.
Продолжаем ужин. Он рассказывает про спорт, питание, белки и калории. Я киваю, улыбаюсь, пью вино.
И думаю о том, что с Русланом было бы по-другому.
Он бы шутил. Смеялся. Рассказывал истории про детей на тренировках. Не считал бы калории в моей тарелке, потому что сам на диете. Руслан и на диету бы не сел, наверное…
Стоп. Почему я опять о нём думаю?!
— Марьяна?
— А?
— Ты меня слушаешь?
— Да. Конечно. Ты говорил про... протеины?
— Про инвестиции.
— Точно. Извини.
Он смотрит на меня. Понимающе.
— Ты устала?
— Немного.
— Тогда давай закончим. Я тебя отвезу.
— Не надо. Я на машине.
— Тогда провожу до машины.
Выходим. Он берёт меня под руку — вежливо, без давления.
У машины — останавливаемся.
— Мне было приятно, — говорит он.
— Мне тоже.
— Повторим?
Смотрю на него. Успешный. Правильный.
Но до жути Скучный.
— Я напишу, — говорю.
— Буду ждать.
Он наклоняется — целует в щёку. Легко, почти невесомо.
— Спокойной ночи, Марьяна.
— Спокойной ночи.
Сажусь в машину. Уезжаю.
И всю дорогу думаю о том, почему поцелуй «правильного» мужчины не вызвал ничего, а от одного взгляда «неправильного» — сердце колотится.
Воскресенье. Обед у мамы.
Это традиция. Каждое воскресенье — я, Алина и мама. Едим, разговариваем. Вернее — мама говорит, мы слушаем.
— Алина, ты опять похудела, — мама смотрит на сестру с одобрением. — Молодец.
Алина молчит. Ковыряет салат. Я знаю — она не похудела. У неё был очередной нервный срыв, её мутило. Это называется истощение, а не похудение…
— А ты, Марьяна... — мама переводит взгляд на меня. — Что это за платье?
— Обычное платье.
— Оно тебя полнит.
— Мам...
— Я просто говорю. Чёрное бы лучше смотрелось. Стройнит.
Беру кусок пирога. Демонстративно. Откусываю.
— Марьяна! Ты же на диете!
— Я не на диете, мам, — огрызаюсь.
— Как это? Я же тебе расписала план питания!
— Я его выбросила.
Тишина. Мама смотрит на меня как на предателя родины.
— Выбросила?
— Да. Мне надоело считать калории.
— Но как ты собираешься похудеть?!
— Никак.
— Что?!
— Я не собираюсь худеть, мам. Мне и так нормально.
Это вырывается само. Я и не знала, что думаю так. Но — сказала. И не жалею.
— Тебе нормально?! — мама всплёскивает руками. — Марьяна, ты посмотри на себя! Какой мужчина на тебя посмотрит?!
— Уже смотрят.
— Кто?!
— Неважно.
— Как — неважно? У тебя кто-то есть?!
Алина поднимает глаза от тарелки. Смотрит на меня с интересом.
— Нет, — говорю. — Никого нет.
— Тогда о чём ты?
— Мам, давай сменим тему.
— Нет, подожди! Ты сказала: мужчины смотрят. Какие мужчины?
— Просто... один. С работы. Но это не серьёзно.
— Как зовут?
— Мам!
— Марьяна, я твоя мать! Имею право знать!
— Эдуард, — говорю. — Его зовут Эдуард. Довольна?
Это проще. Эдуард — понятный, правильный. Маме понравится.
— Эдуард, — повторяет она. — Красивое имя. Чем занимается?
— Бизнес. Фитнес-клубы.
— О! Хорошо! Значит, спортивный? Следит за собой?
— Да.
— Отлично. Когда познакомишь?
— Мам, мы один раз поужинали.
— И что? Надо ковать железо! Приглашай на следующее воскресенье!
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не уверена, что хочу продолжать.
— Как это — не уверена?! Нормальный мужчина, спортивный, с бизнесом — а ты не уверена?!
Алина кашляет. Еле заметно качает головой — мол, не спорь, бесполезно.
— Я подумаю, — говорю.
— Думай быстрее. Тебе уже двадцать пять. Часики тикают.
Часики. Конечно. Как же без этих часиков. Ладно бы мне хоть тридцать было. Но в двадцать пять?!
— Мам, я пойду. Дела.
— Какие дела в воскресенье?
— Рабочие.
Встаю. Целую её в щёку. Алина провожает меня взглядом — сочувствующим, понимающим.
— Позвоню вечером, — говорю ей одними губами.
Она кивает.
Выхожу на улицу. Вдыхаю воздух.
Свобода.
Иду к машине — и замираю.
Руслан.
Стоит у моей машины, руки в карманах.
— Ты?! — выдыхаю. — Как ты меня нашёл?!
— Я не искал. Проезжал мимо, увидел твою машину.
— Проезжал мимо?! Это спальный район!
— У друга день рождения. Вон в том доме, — он кивает куда-то влево.
Смотрю. Обычный дом. Обычные окна.
— Врёшь.
— Не вру. Можем зайти, познакомлю.
— Нет, спасибо.
Он смотрит на меня. Внимательно.
— Ты плакала? — спрашивает вдруг.
— Что? Нет.
— Глаза красные.
— Это... аллергия.
— На что?
— На... пыльцу.
— Сейчас март.
Молчу. Он тоже молчит. Смотрит.
— Эй, — говорит мягко. — Ты в порядке?
— Да. Всё отлично.
— Ты чего-то недоговариваешь.
— Не твоё дело.
— Может, и не моё. Но я спрашиваю.
Стою. Смотрю на него. На его лицо — непривычно серьёзное, без улыбки.
— Мама, — говорю вдруг. — Достала.
— Чем?
— Всем. Весом. Диетами. «Часиками», — прорывает меня.
— Часиками?
— «Тебе двадцать пять, часики тикают». Как будто я — бракованный товар с истекающим сроком годности.
Он молчит. Потом:
— Дура.
— Что?! — чуть не ору на всю улицу.
— Извини. Но — дура. Ты не товар. И не бракованный.
— Ты меня не знаешь.
— Знаю достаточно.
— Что ты знаешь?
— Что ты красивая. Умная. Острая на язык. И что кто-то тебя сильно обидел, раз ты так боишься.
Горло сжимается. Глаза щиплет.
— Я не боюсь.
— Боишься. Я вижу.
— Ты ничего не видишь.
— Вижу, — он делает шаг ближе. — Вижу девушку, которая прячется за бронёй. Которая кусается, чтобы не укусили её. Которая не верит, что её можно любить просто так.
— Замолчи.
— Почему?
— Потому что ты не прав.
— Я прав. И ты это знаешь.
Молчу. Слёзы текут — сами, без разрешения. Он достаёт платок. Чистый, белый. Протягивает.
— На.
— Не надо.
— Бери.
Беру. Вытираю глаза.
— Спасибо, — бормочу.
— Не за что.
Стоим молча. Он — рядом. Не шутит. Не подкатывает.
— Мне пора, — говорю, наконец.
— Да. Конечно.
— Платок верну.
— Оставь.