— Ты пыталась убивать невинных людей, Вивьен, — перебил её король, и его голос прозвучал пугающе спокойно и холодно. — Ты жгла чужие дома, подкупала и лгала. Это не королевские качества. Это качества обычной уголовной преступницы.
— Она! — Вивьен выбросила вперёд руку с длинным, грязным пальцем, указывая прямо на меня. Глаза её расширились, на губах выступила пена. — Из-за неё всё! Эта выскочка, эта трактирная крыса всё разрушила! Она ведьма! Она меня сглазила! Околдовала всех вас своей улыбочкой невинной! Неужели вы не видите?
— Лилиан, — король повернулся ко мне, игнорируя истерику Вивьен. — Что вы скажете в ответ на эти обвинения?
Я медленно встала. Ноги были ватными, но внутри, на удивление, царило спокойствие. Я посмотрела прямо в эти безумные, ненавидящие глаза.
— Я скажу, что она сама выбрала свой путь, — мой голос прозвучал негромко, но, кажется, его услышали все. — Я не судья ей и не палач. Но я свидетель. Я видела, как она делала свой выбор. Никто не заставлял её врать, распускать слухи и поджигать мой отель. Никто не держал нож у её горла, когда она нанимала убийц, чтобы убить меня и Эрика. Она могла жить спокойно. Принять своё поражение и начать новую жизнь где-нибудь в другой стране. Но она выбрала месть. И теперь она должна ответить за этот выбор.
— Ложь! — закричала Вивьен. — Ты всё врёшь! Это ты, ты…
Она рванулась в мою сторону, словно забыв, где находится. Ей хватило силы сделать только один шаг — тут же двое стражников, стоявших за её спиной, перехватили её, грубо дёрнув обратно за барьер. Она забилась в их руках, как дикая кошка, продолжая выкрикивать проклятия.
— Тихо! — рявкнул король, повысив голос до такой степени, что его эхо заметалось под сводами. — Стража, держать её крепче. Суд окончен. Я выношу приговор.
В зале снова воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Вивьен и звуком её борьбы со стражей. Король поднялся. Все встали вслед за ним.
— Вивьен де Варенн, — торжественно начал король, — на основании представленных свидетельств и улик, ты признана виновной в покушении на убийство, поджоге, подкупе свидетелей и государственной измене. Суд приговаривает тебя к пожизненному заключению в монастыре Святой Клары. Режим содержания — строгий. Без права переписки, без права свиданий, без права помилования. До конца твоих дней.
Вивьен покачнулась. Её лицо из багрового стало пепельно-серым. Она открыла рот, но из него вырвался лишь сиплый, нечленораздельный звук.
— Нет! — наконец выкрикнула она, и это был крик раненого зверя. — Вы не можете! Вы не имеете права! Я любовница принца! Я мать его… Я…
— Ты никто, — резко оборвал её король, и в его голосе прозвучала брезгливая усталость. — Ты была любовницей. Бывшей. А теперь ты — заключённая. Уведите её.
Стражники подхватили обмякшую, но всё ещё пытающуюся вырываться Вивьен под руки. Её поволокли к выходу, и до самого конца двери был слышен её пронзительный, полный ненависти и отчаяния крик. Он бился о стены, отражался от пола и, казалось, впитывался в вековой камень.
Потом тяжёлая дубовая дверь захлопнулась, отрезая звук. Тишина, повисшая в зале, казалась оглушительной.
— Всё, — выдохнул король Теодор и обессиленно откинулся на спинку своего кресла. С него словно сняли тяжёлый груз. — С этим покончено раз и навсегда.
Я сглотнула ком в горле. Чувства были странными. Не было торжества, о котором я иногда думала. Была лишь пустота и огромное, почти неподъёмное облегчение.
— Спасибо, ваше величество, — я поклонилась, и мой голос дрогнул. — За правосудие.
— Не благодари, — король устало махнул рукой. На его лице проступила настоящая усталость. — Это ты, Лилиан, меня и всё моё королевство спасала все эти месяцы. Рисковала жизнью, ловила убийц, распутывала заговоры. Так что это я, скорее, должен кланяться тебе в ноги. Но ограничусь рукопожатием, — он слабо улыбнулся.
Мы вышли из дворца, и весеннее солнце ослепило нас после полумрака зала. В лицо дул лёгкий тёплый ветер, где-то в дворцовом парке заливались птицы, и мир, несмотря ни на что, казался удивительно ярким, живым и прекрасным.
Я остановилась на верхней ступени лестницы, вдохнула полной грудью и посмотрела на Эрика. Он тоже смотрел на меня, и в его глазах я увидела то же самое чувство — освобождение.
— Свободны, — сказала я тихо, словно пробуя это слово на вкус. — Мы наконец-то свободны.
— Свободны, — эхом отозвался Эрик, и в его голосе прозвучала такая нежность, что у меня защипало в глазах. — И теперь, когда эта тень больше не стоит между нами, мы можем наконец-то заняться самой приятной частью.
— Какой же? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Свадьбой, — улыбнулся он, беря меня за руку. — Настоящей свадьбой. С цветами, гостями, белым платьем и огромным пирогом.
— Займёмся, — я улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. — Обязательно займёмся.
Мы спустились по ступеням, сели в ожидавшую нас карету, и она тронулась. Город остался позади, потом поля и перелески. Мы ехали домой. К нашему озеру, к нашему будущему отелю, к нашей новой, общей и, самое главное, спокойной жизни.
Глава 41
Отречение?
Первая ночь была самой тяжёлой. Я не просто лежал — я горел. Тело бросало то в жар, то в холод, простыни сбивались в комки, и я пинал их ногами, сбрасывая на пол. В голове снова и снова, как заезженная пластинка, крутился голос Вивьен на суде: «Я никогда его не любила. Он был для меня инструментом». Она говорила это спокойно, глядя судье в глаза, и даже не повернула головы в мою сторону. Ей было всё равно, слышу я это или нет. Для неё я уже перестал существовать.
Вторая ночь. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Трещина на лепнине, на которую я никогда не обращал внимания, вдруг показалась мне похожей на карту королевства. Вот здесь — столица, вот здесь — поместье Лилиан, а вот здесь — таверна, где я впервые напился до беспамятства после её побега. Я начал вспоминать свою жизнь по годам. Детство — няньки, уроки этикета, которые я ненавидел, отец, вечно занятый бумагами. Отрочество — первые девушки, первое шампанское, первая мысль: «Я принц, мне всё можно». Юность — встреча