А я ждала. Ждала вестей от Эрика.
Каждый стук копыт, каждый скрип колёс на подъездной дороге заставлял меня бросать все дела и выбегать на крыльцо. Но приезжали не Эрик, а обозы с лесом, крестьяне с молоком и яйцами, вестовые от соседей-помещиков, интересующихся, что за шум произошёл в округе. Эрика не было.
На третий день Мэйбл, осторожно постучав, вошла в мою комнату. В руках у неё дымилась кружка с отваром трав.
— Лилиан, — сказала она мягко, по-матерински, — вы бы поели. И поспали. На себя не похожи. Глаза ввалились, щёки бледные — кожи да кости.
Я стояла у окна, вглядываясь в сумерки, надвигающиеся на лес.
— Не могу, — я отмахнулась, даже не обернувшись. — Вдруг что-то случится? Вдруг он вернётся, а меня нет? Или вдруг они снова нападут, а я сплю?
— Ничего не случится, — Мэйбл подошла и решительно взяла меня за локоть, разворачивая к себе. — Мы на страже. Кузьма мужиков с топорами выставил, мальчишки по очереди дозорят, даже Артемий, хромой, у калитки сидит. Идите отдохните. Христа ради, Лилиан, вы же себя угробите.
Я посмотрела в её встревоженные глаза и сдалась. Усталость навалилась на плечи тяжёлым камнем, и я поняла, что если не лягу сейчас, то просто упаду замертво.
— Хорошо, — прошептала я. — Только если что — сразу буди.
Поднялась в свою комнату, даже не раздеваясь, прилегла на кровать, поверх покрывала, и провалилась в тяжёлый, чёрный сон без сновидений, похожий на обморок.
Проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо с такой силой, что зубы лязгнули.
— Лилиан! Лилиан, ради бога, вставайте же!
Я с трудом разлепила веки. Надо мной стояла Мэйбл, бледная как полотно, губы дрожат, в глазах — неподдельный ужас. За окном уже светало, серый рассвет пробивался сквозь занавески.
— Что? — я села рывком, хватаясь за голову, которая тут же закружилась. — Что случилось, Мэйбл?
— Там… — голос её сорвался, она перевела дыхание. — Там люди. Снова. Они окружили отель.
Я вскочила, накинула плащ прямо на смятое платье и, не чувствуя ног, выбежала на крыльцо.
Холодный утренний воздух ударил в лицо, разгоняя остатки сна. И я увидела их.
Их было немного — человек пять, не больше. Но они были вооружены: у кого арбалет на перевес, у кого меч на поясе, у двоих в руках внушительные топоры на длинных топорищах. И они явно не собирались отступать. Впереди, подбоченясь, стоял незнакомый мужчина с холодными, как у щуки, глазами и тонкими, сжатыми в нитку губами. Он был одет в добротный, но дорожный, запылённый костюм.
За моей спиной, сжимая кто топор, кто вилы, собрались наши: Кузьма, хмурый и злой, Мэйбл, дрожащая, мальчишки, несколько рабочих. Мы стояли друг против друга, разделённые всего парой десятков шагов.
— Баронесса Эшворт? — спросил человек ледяным, не терпящим возражений тоном.
— Я, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что вам нужно?
— Вы поедете с нами, — он шагнул вперёд, не спрашивая, а утверждая. — Добровольно или силой.
Я скрестила руки на груди, чувствуя, как под плащом бешено колотится сердце.
— С какой это стати?
— С такой, — он говорил спокойно, буднично, словно обсуждал цену на сено, — что если вы откажетесь, мы перебьём всех ваших людей. — Он кивнул головой, даже не оборачиваясь, на стоящих позади мужиков с топорами. — А потом сожжём этот сарай дотла. Вместе со всеми, кто внутри. Выбирайте, баронесса. У нас мало времени.
Я оглянулась. Мэйбл, Кузьма, мальчишки, несколько гостей, выглядывающих из окон, рабочие с молотками в руках — все смотрели на меня. В их глазах был страх и надежда. Надежда на меня.
Выбор был невелик.
— Я поеду, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Только никого не трогайте. Они здесь ни при чём.
— Лилиан! — закричала Мэйбл пронзительно и бросилась ко мне, вцепилась в руку. — Не смейте! Не смейте с ними ехать! Они же убьют вас! Эрик нас всех поубивает, если мы вас не убережём!
— Тише, тише, — я обняла её, чувствуя, как она дрожит всем телом. — Всё будет хорошо. Присмотри за всем здесь. За отелем, за людьми. Эрик вернётся — скажи ему, где я.
— Но мы не знаем, где вы! — в отчаянии выкрикнула она.
— Узнаете, — я постаралась улыбнуться, хотя губы не слушались. — Я вернусь. Обещаю.
Я высвободилась из её рук и твёрдым шагом пошла к всадникам. Главарь усмехнулся, оценив мою выдержку.
— Умная девочка, — процедил он. — Садись.
Меня грубо посадили на лошадь, привязав запястья к луке седла сыромятным ремнём, который больно впился в кожу. И мы тронулись.
— Куда ехать? — спросила я, обернувшись.
— Увидишь, — осклабился главарь. — Не торопись. Скоро всё узнаешь.
Дорога была долгой и мучительной. Ремни натирали руки, лошадь шла тяжёлой рысью, и каждые несколько минут меня подбрасывало в седле так, что заходилось дыхание. Я потеряла счёт времени. Лес, в который мы въехали сразу от отеля, сменился полями, поля — бесконечными холмами, поросшими кустарником. Солнце поднялось высоко, припекая макушку, потом начало клониться к закату.
К вечеру, когда небо на западе налилось багрянцем, мы добрались до заброшенной часовни, одиноко стоящей на отшибе, посреди пустоши. Стены её облупились, кое-где кладка обвалилась, но крыша ещё держалась, и окна были заколочены досками.
— Приехали, красавица, — главарь легко спрыгнул с лошади и, перерезав ремень, грубо схватил меня за талию и сдёрнул вниз. Ноги подкосились, я едва устояла.
Меня втолкнули в часовню. Внутри пахло сыростью, плесенью и мышиным помётом. Несколько старых скамеек, полуразрушенный алтарь с выщербленным крестом и тёмный проём лестницы, ведущей в подвал.
— Шагай, — меня толкнули в спину, и я, цепляясь руками за скользкие от сырости каменные стены, стала спускаться вниз.
В подвале горели свечи. Несколько десятков восковых свечей были расставлены прямо на полу, на ящиках, на грубо сколоченном столе. Их дрожащий свет метал тени по стенам, сложенным из дикого камня.
На стуле, единственном приличном предмете мебели в этом склепе, сидела она.
— Здравствуй, Лилиан, — улыбнулась Вивьен. В свете свечей её лицо казалось восковой маской. — Давно не виделись. Садись, не стесняйся. Гостьей будешь.
Я молчала, разглядывая её. Она изменилась. Похудела так, что скулы заострились, под глазами залегли тени, платье висело мешком. Но глаза… глаза горели всё тем же недобрым, безумным огнём, который