Следующие пару недель меня не трогали. Видимо, Аго считал, что выполнил свою задачу, и не горел желанием повторять опыт. По моим злобным взглядам он понял, что так и будет. А вот моим соплеменницам не повезло. Мужиков было 12, нас всего 6. Помню, что в первый год, когда увидела этих неандертальцев на племенной сходке, среди них было несколько женщин, на второй их явно было меньше. Неужели все вымерли? Поэтому эти твари решили забрать чужих женщин? И они правда думают, что им за это ничего не будет?!
Моих несчастных соплеменниц насиловали ежедневно. Они распределили по одной женщине на двух мужиков и эти мужики чередовались через день. Я совершенно ничем не могла им помочь, меня привязывали и порвать веревку не получалось, хотя я пыталась, а порезать было нечем. Я не прихватила ни свою сумку, ни рюкзак. Всё осталось в лагере. Я молилась всем богам, каких знала, чтобы Ауру помогли нас найти и спасти. Чтобы мы все выжили и не сошли с ума.
Нам не позволяли общаться, выходить, даже веревку не снимали. Женщин привязали к разным шалашам, как и меня. Неужели старуха не понимает, что рожденные таким способом дети не выживут? Мои подруги по несчастью не станут их воспитывать и заботиться о них. Время тянулось томительно медленно.
Через две недели старуха снова всех обнюхала.
— А ты была права. Эта дохлая зачала. Но она не доживёт, — цикнула бабка и пошла к следующей. Еще одна женщина тоже успела зачать. Теперь нас троих не трогали, чтобы мы не потеряли детей. Видимо у них уже был негативный опыт. Но для нас это было спасением. Когда мужчины уходили на охоту, а бабка за водой — мы переговаривались. Поддерживали друг друга, подбадривали. Обещали друг другу, что наши мужчины обязательно нас найдут и вытащат отсюда.
Жить в этой жуткой антисанитарии с плохой кормежкой было невозможно. И мы держались только на надежде о скором спасении. Я стала царапать мелким камушком чёрточки на стене, чтобы считать дни заключения. Часто думала об Оа. Сердце матери чувствовало, что мой сынок жив. И он сейчас со своим отцом. По мужу я дико скучала и мысленно каждый день молила меня простить и принять. Ибо я не смогу жить без него. Я думала и о других людях в нашем племени. Особенно о Сане. Скорее всего её не смогли нормально похоронить и её душа останется неупокоенной.
Так прошёл еще месяц. Я впервые ощутила шевеление своего малыша. По моим подсчётам прошло уже четыре месяца с зачатия. Как раз пора. Я никому ничего не сказала. Эта бабка не дура, даже если считать не умеет, может заподозрить неладное. Пусть лучше не знает, какой у меня срок, а то мало ли, что ей в голову взбредёт.
Когда мужики приносили мясо, мы сперва отказывались его есть, если не знали, кто это был. Но беременным нужны силы, чтобы жить, долго мы сопротивляться не сможем. А старуху наше поведение злило, видимо риски понимала. Тогда она запретила своим мужчинам разделывать тушу за пределами пещеры и они это делали внутри, чтоб мы видели.
От ужасного запаха наших же испражнений болела голова. Я стала капать на мозги старухе и она велела в итоге переселить нас в другой край пещеры и перенести туда жилища. Стало полегче, но ненадолго. Мы не могли помыться, переодеться, даже снять эти чертовы верёвки с ног. Одна женщина, Эвдена, умудрилась. Долго тёрла веревкой о камень и порвала в итоге. Её догнали на входе в пещеру, побили и опять насиловали. Из шестерых уже 4 были беременные.
Ломи тихо умерла от истощения ночью. Умерла, не издав ни звука, не проявив никаких эмоций. Её живот даже не начал расти. Мы отпели её, несмотря на возмущение старухи. А потом попросили вынести из пещеры. Мы не хотели знать и тем более видеть, что эти твари с ней сделают. А потом еще неделю отказывались есть мясо.
Дни проходили в каком-то тумане. Мы жили довольно глубоко в пещере, не видели ни рассветов ни закатов и только примерно понимали, сколько прошло дней. У нас не было никакой работы, мы не могли сойти с места, лишь несколько шагов веревка позволяла сделать.
У одной из женщин случился выкидыш из-за того, что мужик, к чьему шалашу она была привязана, не удержался от соблазна и нарушил запрет старухи. За это бабка его жёстко избила и долго кричала. Как они тут вообще выживали до сих пор, не понимаю. Эти люди особо не разговаривали, почти ничего не делали, кроме охоты и сна, попросту деградировали.
От постоянного безделья мутился разум. Иногда я забывала помечать дни. Пару раз забыла своё имя. По идее сейчас зима. Где там мои любимые? Нервы сдали окончательно. Я сильно разрыдалась и другие тоже ко мне присоединились. Мы медленно, но верно погружались в пучину отчаяния. Старуха стала орать и бить нас, но это не помогало, мы её просто игнорировали, закрываясь руками. Тогда она схватила палку и двинулась на меня. Мой живот заметно вырос, уже шёл шестой месяц (ужас какой! Где же Аур?!). Но я схватила веревку на своей ноге и накинула на шею бабки, что была сантиметров на 15 меня ниже. И стала её душить.
Ей повезло на этот раз. Мужики отрезали верёвку и расцепили мои руки. Для меня притащили из запасов другую верёвку, связали и руки и ноги. А бабка с тех пор близко ко мне боялась подходить. Бойся, тварь. Но этот всплеск злобы на время разбудил меня. Я кричала, бесновалась, пела песни и материлась во всё горло. Думала, они меня убьют и ведь Аго даже замахивался. Но не тронул. Он ведь был уверен, что я ношу в животе его ребенка. Потом верёвку с рук сняли.
Ещё два месяца как день сурка. Я уже всё ненавидела. Эту жизнь, себя, своих тюремщиков. Ненавидела, что мне не дают ничего делать, не позволяют занять себя ничем, чтобы хоть как-то убить время. Происходящее казалось нереальным, страшным сном, кошмаром, выдумкой. Я даже думала, вредные испарения создают галлюцинации. Но это лишь доказывало, что мы не дома и не в порядке.
Эвдена сошла с ума. Не выдержала психика у женщины. Она тоже стала петь. Дико и страшно смеяться. Сама лезла в штаны к мужикам и некоторым из них это даже понравилось. Мне было её жаль.