— Я не шпион, — выпалил Ян.
— Конечно нет. Вы — человек искусства. Возможно, вы даже не знали, что совершаете преступление.
— Не знал!
— Я объяснял это начальству. Но мой коллега… — Палец ткнулся в четвертое фото. — Он в ярости… очутиться на страницах столь компрометирующего издания…
Ян упал бы Лукашу в ноги, но его пригвоздило к стулу. А затем Лукаш сказал:
— Я помогу вам.
— Поможете?
— Как фотолюбитель — фотомастеру. Но я прошу об одолжении.
До Яна дошло. Щелчок в голове принес парадоксальное облегчение. Его привели сюда не для того, чтобы арестовать. Его вербуют. Он должен будет стучать на друзей, фотографов и художников. А это значит, его выпустят. Он пойдет в ближайшую госпо́ду и выпьет пару бокалов пенного Праздроя. А после с чистой совестью он пойдет на Манесов мост и прыгнет во Влтаву. И страх растворится без остатка в прохладных водах реки.
— Что угодно, — сказал Ян.
Надпоручик перестал улыбаться.
— Что вы слышали о стрелке с Лиловой улицы?
«Стрелок? — Неожиданный вопрос прогнал прочь мысли о суициде. — Какое он или его друзья имеют отношение к тому психу?»
— Ну… — Ян напряг извилины. — В марте пациент, сбежавший из Богниц, открыл стрельбу в Старом Городе. Убил студентку и ранил нескольких случайных прохожих.
— Пятерых прохожих, — уточнил Лукаш. — Пенсионер умер в больнице. И это случилось в апреле.
— Он стрелял в милиционеров, — вспомнил Ян. — А потом…
— Бах, — сказал надпоручик. — Убил себя на Конвиктской. Оставил два трупа и слухи… Знаете о них?
— Простите…
— Альтернативные версии происшедшего. — Надпоручик выжидающе смотрел на Яна. Ян прочистил горло.
— Говорят, он не был пациентом Богниц.
— Тогда кем?
— Военным… из Москвы…
— Любопытно. — Лукаш почесал подбородок. — И весьма логично. Где бы безумец взял пистолет Токарева и пять обойм к нему? Он мог быть военным, да. Допустим, Владимиром Александровичем Воробьевым, старшиной Красной армии, согласно военному билету и временному пропуску, найденным в кармане стрелка… Это объяснило бы также, почему наше правительство пожелало замять преступление. С Советским Союзом на вечные века, верно?
— Зачем вы мне это рассказываете?
— Видите ли, пан Мика… — Лукаш сощурился, словно прикидывая, стоит ли доверять человеку, тайно сфотографировавшему агента StB и передавшему пленки врагам. — Я считаю, любые методы хороши… если сверху давят, требуя новых зацепок… если дело полгода не двигается с места… Свежий взгляд, человек со стороны… Такой человек, — Лукаш огладил журнальную страницу, — бывает полезен.
Ян, только что прощавшийся с жизнью, помассировал висок. Ему не придется сдавать друзей. Его вербуют ради чего-то другого.
— Но стрелок мертв, — произнес Ян.
— Это как раз объяснимо, — энергично ответил Лукаш. — Людям, пальнувшим себе в башку из ТТ, свойственно умирать. Вопрос в другом. Что заставило уважаемого человека… советского человека… героя войны… сойти в одночасье с ума и безжалостно, в упор расстрелять семнадцатилетнюю девчонку, с которой он, судя по всему, не был знаком. И, главное, что значит вот это.
Эстэбак вынул из пиджака и передал Яну запаянный в полиэтиленовую пленку огрызок голубой бумаги. Оторванный уголок чего-то вроде плаката. Четыре с половиной буквы, набранные крупным шрифтом: «ЧРЕВО». Ну или «ЧРЕВС», если это «с», а не «о».
— Записку тоже нашли в кармане товарища Воробьева.
Ян перевернул бумажку. На обратной стороне было выведено шариковой ручкой, пляшущим почерком: «Господь живет в проходных дворах Старого Города».
— Я не понимаю.
— Так поймите.
— Я не сыщик, пан надпоручик…
— Прикиньтесь им.
— Я сделаю все, что от меня зависит, но…
— Вы сделаете, — безапелляционно произнес Лукаш и тоже наклонился к Яну. — Или окажетесь в застенках. — И, словно обладая способностью к телепатии, Лукаш добавил миролюбиво: — Готвальда съели, но ничего не поменялось. И никогда не поменяется. Уж поверьте мне.
Первым делом, покинув двор на Губернской, Ян выбросил в канализацию тридцать шесть изображений Магды, не пожалев ни пикового туза, ни бубновую семерку. Вторым делом Ян наклюкался в дрова. Он больше не думал о похоронах Сталина.
— Как зеленая ветка нашего метро начинается со станции Желивского и кончается станцией Ленина, так и наша история протекает меж именами величайших борцов за счастье рабочего класса! Дороги́ трудящимся республики улицы, по которым ходил друг всех чехов Владимир Ильич!
Спустя двадцать часов после беседы с эстэбаком Ян прошел мимо экскурсионной группы и Пороховой башни, из Нового в Старый Город, и остановился у памятника своего тезки Гуса.
Во рту было сухо и кисло от вчерашних возлияний. Плывущие облака отражались в глади водоема. Площадь, помнившую массовые казни и обличительные речи яростных проповедников, обрамляли массивы шикарных особняков, разомкнутые ущельями средневековых улочек. Дома с романтическими именами: «У Белого Единорога», «На Золотом Углу», «У Каменного Звона». Дворник орудовал метлой, поднимая пыль возле старой ратуши. Миловались на скамейках парочки. Дети лакомились мороженым.
«И что дальше?»
Ни Тынский храм, ни костел Святого Николая, ни астрономические часы не дали подсказок.
«Идиотизм…»
Ян повел взглядом по домам справа. Массовый убийца писал что-то о проходных дворах… бессмыслица… бред шизофреника…
Ян зашагал по брусчатке. Вспомнил, как пионером играл на площади в прятки и нашел великолепное укрытие. Угловой бледно-серый особняк, неприметная арка. Полутьма и воспоминания поглотили Яна. Он залюбовался засекреченными от посторонних глаз перекрещивающимися ребрами готических сводов. Каменщик — Матей Рейсек, тот же, что работал над созданием Пороховой башни и собора Святой Людмилы в Кутна-Горе. Такая красота — и в таком неприглядном месте!
Ян сфотографировал нервюры, обросший паутиной провод и пылящуюся посреди коридора тележку. Каркасные изыски Рейсека сменились сводом попроще. Путь был недолог. Через минуту Ян очутился на улице Железной, таким образом срезав угол.
«И что мне это дает?»
Кусая губу, он двинулся в сторону Сословного театра, в котором Моцарт презентовал «Дон Жуана», но, не дойдя до конца улицы, нырнул в арку средневекового дома. Внутренний дворик пах подгорающим обедом. Ребенок ревел наверху. Ян ощущал себя вором, хотя почти сто лет назад горожане проиграли магистрату битвы и были вынуждены расчистить авгиевы конюшни коридоров, признав сквозную территорию общественным пространством.
Двери вывели Яна на Козью улицу, узкую и изогнутую. Его обуяли странное вдохновение, неизбывная деятельность. Словно соединительные туннели между улочками были волшебством или научной фантастикой.
В течение следующего получаса он выяснил, что Козья кишит тайными лазейками. Доселе игнорируемые ворота легко открывались и демонстрировали свои недра, зачастую запущенные, нуждающиеся в ремонте. Дом «У Золотого Чайника» вел на Мелантрихову, а дом «У Красного Оленя» — обратно на Железную, и