Щупальца скользнули по лицу зоолога, снимая щеки, как кожуру с банана. Он не почувствовал боли. Он смотрел на тех, с головами медуз,
пока кровь не залила глаза. И в новом красном мире, теряя ломти мяса и остатки разума, Лангеланд захохотал.
— Текели-ли! — прорычал ветер.
Мертвые пингвины ловили клювами капли крови и кланялись Старым Богам.
«Мистер Пибоди! Посоветовавшись с коллегами, мы приняли решение удовлетворить Вашу просьбу. Само собой, тайно, на Ваш страх и риск, учитывая политические обстоятельства и угрозу международного скандала. Мискатоникский университет снабдит экспедицию всем необходимым оборудованием, а Фонд Н. Д. Пикмена спонсирует проект. И пусть Вам сопутствует удача там, в неизведанных уголках Земли».
Господь проходных дворов
Рассказ
Посвящается памяти Владислава Женевского
«В шумных пражских кафе, на цветущем холме Петршин, у вод Влтавы я снова и снова думаю о Советской России, наводненной чудовищами; в эмигрантских снах свет и тьма моей Родины, бесконечный свет и бесконечная тьма».
Марина Цветаева
1975
Яну хотелось развернуться и мчать без оглядки, но он продолжал идти в полутьму. Подошвы шуршали о шестигранную плитку. Все это напоминало дурной сон, приснившийся человеку с горячкой.
Он уже был здесь. Эта сырость уже обволакивала его, доставая до костей. Трещины на штукатурке уже складывались в грозные лица, смотрящие исподлобья. Не было ничего удивительного в том, что, так долго петляя закоулками, он случайно повторил маршрут, но абсурдная мысль засела занозой: проходной двор старше самого здания. Он существовал, когда первые люди пришли в этот край, облюбовав пещеры на левом берегу Влтавы.
Следом пришла другая мысль, еще абсурднее.
«Я заблудился».
Но как можно заблудиться в прямом коридоре, пронзающем дом? Ян утер рукавом вспотевший лоб. Туннель двоился в глазах. Из отдушин струился запах жареной картошки, заставляющий задаться вопросом: «Когда в последний раз я ел?»
Ян покосился вбок и увидел, как свежая трещина прорезает штукатурку, осыпаясь порошком и плавно загибаясь, чтобы принять подобие улыбающегося рта. Это само безумие приветствовало путника ухмылкой. Ян не выдержал и побежал.
Фотоаппарат бил его в грудь, ремешок натирал шею. Ян выпростал руку и толкнул ворота в конце туннеля.
«Они будут заперты, и эти, и те, через которые я пришел сюда…»
Ворота отворились, выпуская запыхавшегося Яна к рынку. Он уперся ладонью во внутренний свод глубокой арки. Пешеходы, мотороллеры, стайка пионеров, голос диктора из окна придали сил. Ян обернулся.
В конце коридора, где брезжил свет, дежурила темная фигура. Ее контуры зыбко подрагивали, и все, что мог различить Ян, — неправдоподобно длинный нос или, вернее, шип, торчащий посреди расплывчатого лица, словно вся ложь Старого Города материализовалась в зловещем Пиноккио, наблюдающем из туннеля.
Ян поднял камеру, сделал снимок и заковылял вдоль торговых рядов, обещая себе никогда больше не возвращаться сюда, десятой дорогой обходить центр столицы.
Он не сдержал обещание. Увы, нет.
Жизнь двадцатитрехлетнего Яна Мика изменилась на излете лета, жарким полуднем, когда город изнывал от жары и, казалось, даже каменные ангелы, апостолы, большевики умоляют небо о дожде.
Подумать только: не прошло и месяца с тех пор, как Ян явился на Карлову площадь, имея в кармане джинсовой куртки пару дырок и колоду игральных карт. Внимательно изучали прохожих скрытые камеры, притворяющиеся деталями противопожарной системы. Голуби ворковали на карнизе дома чернокнижника Фауста и на крытых черепицей барочных воротах костельного сада. Если бы напружиненный Ян завидел милицейскую машину, кинулся бы в дом Фауста, через его подъезд — в больничный двор, а оттуда — в безопасное место, и чхать на деньги. Милиция не погладит по голове, обнаружив самодельную колоду. Пиковый туз и особенно семерка бубен тянули на порнографию, хотя, по мнению Яна, это была художественная эротика. Просто Магда, принимающая соблазнительные позы на тридцати шести картонках, порой перебарщивала с откровенностью.
Магда была ковбойшей, монашкой, школьной учительницей, гувернанткой, но не девушкой Яна. На фотосессии приходила со своим женихом, а в свободное от демонстрации налитых сисек время трудилась в Мотокове: импорт и экспорт изделий легкой промышленности.
«Она у меня артистка», — нахваливал жених.
Артистизм Магды мог принести барыш, который они поделят, а мог обеспечить проблемы. И поди объясни, что ты — молодое дарование, а не порнограф, и что на стипендию не пошикуешь. А старомодные родители? Они скорее приняли бы вступление сына в лоно церкви Азатота, чем то, что их кровиночка фотографирует голых баб и наживается на иностранцах… и, хуже того, весной передал негативы за железный занавес. Не шаловливое ню. Вещи гораздо серьезнее.
«Где же он?»
С интеллигентным эротоманом из дружественной Венгрии Ян пересекся на выставке приятеля-абстракциониста. Календарик — Магда в костюме медсестры — венгру понравился, он заказал и карты.
Клиент опаздывал. Ян решил сменить дислокацию, сошел с тротуара.
— Да чтоб вас! — Реплика адресовалась водителю белой «шкоды», резко затормозившей на пешеходном переходе: десять сантиметров — и колесо бы расплющило Яну стопу. Дверцы распахнулись, высокий, худой мужчина выскользнул из автомобиля, как чертик из табакерки. Темные стекла очков отразили, раздвоив, вытянувшееся лицо Яна.
— П-поехали, — сказал незнакомец.
Случайные свидетели оборачивались, перешептываясь, представляя себя на месте Яна и ежась от таких мыслей. Они знали, и Ян знал. Худому не нужно было доставать корочку. Худой сам был ходячей корочкой. При галстуке и в белом плаще-дедеронке. Три обрамленных огнем буквы — StB1 — полыхнули в черепушке и сломили Яну волю. Он не понял, как оказался на заднем сиденье, за коротко остриженным затылком водителя. Эстэбак в темных очках сел рядышком, дверцы хлопнули, и автомобиль, нарушая правила, рванул на Водичкову.
— Куда вы меня везете?
— На ф-фотовыставку. Вы же ф-фотограф?
Фотограф… В груди Яна лопнула какая-то струна, и он весь обмяк. Мама хотела, чтобы он стал инженером.
Эстэбак больше не разговаривал с ним. «Шкода» летела по плавящемуся от зноя городу. Старший папин брат, участник пражского восстания, при Готвальде отбывал срок в военной тюрьме на Капуцинской, в народе прозванной Домиком. Там заключенных унижения ради заставляли носить старые немецкие мундиры. В конуре три на два с половиной метра дядя Мартин сошел с ума и умер через год после освобождения: от безумия, страха или туберкулеза костей.
Но Готвальд тоже умер. На