А затем мрак поглотил Валентина Ивановича. Проявив почтение к смерти создателя, морбидиус замолчал. Коротко, пронзительно вскрикнула Тоня. Хербигер отнял руку, позволив Валентину Ивановичу упасть.
Музыкант был мертв. Лицо приобрело синеватый оттенок, его покрывали пятна мраморной расцветки. Пораженные участки кожи сползали с промерзшего мяса. А глаза… глаза Валентина Ивановича превратились в розоватую кашицу, в острые кристаллы снега, наполняющие глазницы.
Виттлих таращился на труп, не в силах поверить в то, что Хербигер убил человека обычным прикосновением руки. Тоня кричала, прижав ладони к вискам. Ощерившись, Хербигер двинулся к ней. Нечленораздельные звуки вырывались из-под белоснежных усов. Северный дьявол дыхнул смертельным холодом и потянулся к Тоне.
Грянул выстрел. Голова Хербигера дернулась. Во лбу, над косматой бровью образовалась аккуратная дырочка, словно след от бура в ледяной толще. Хербигер повернулся к стрелку. Винтовка плясала в дрожащих руках рядового Гинеи.
Бессмертен! Этот кусок мерзлого дерьма прочел столько запретных книг, что его не берет свинец!
Хельд выхватил пистолет. Прикончить взбунтовавшегося румына! Виттлих остановил подчиненного жестом. О, ненасытные боги, гауптштурмфюрер жаждал увидеть, как австрийский колдун сдохнет.
Хербигер с дырой во лбу шагнул навстречу Гинее. Сейчас он как никогда напоминал демона, призванного зимними смерчами, оживленную магией ледяную фигуру. Гинея прикусил язык и произвел второй выстрел. Пуля угодила в сердце колдуна. Хербигер застыл. Гримаса изумления стала его посмертной маской. Колдун рухнул, как поваленное дерево. Затылок приложился к цементу, и череп раскололся пополам, являя две половины бледно-розового кристаллизованного мозга. Над развалившейся головой вился пар.
Гинея опустил ствол и пошатнулся. Полина подхватила его под локоть, не давая упасть. Гинея посмотрел на повариху с благодарностью.
— Папочка! — Тоня кинулась к отцу. Выстрелы и крики ужаса наполнили ночь. Они доносились из парка под балконом, свидетельствуя о том, что со смертью Хербигера ничего не кончилось. Офицеры и двое солдат прильнули к ограде. Внизу дети Глааки сеяли смерть.
* * *
Они были безоружны, но опасны, как свора разъяренных львов. Когда румыны открыли огонь, двое одержимых замертво рухнули на аллею. Но остальные, не обращая внимания на свист пуль, ринулись в атаку. Кассовиц первый добрался до ополоумевших от страха солдат. Сбил одного с ног, оседлал и вонзил большие пальцы в глаза рядового. Хлынула темная кровь. Михай Ласкус вцепился зубами в горло бывшего сослуживца и выдрал шмат мяса с сухожилиями. Доктор Василеску палил, отступая к беседке. Свинец угодил в покрытое коркой грязи лицо эсэсовца Поля. Прошил голову другого дикаря. Дети Глааки умирали как обыкновенные люди. Но обладали сверхчеловеческой силой.
На глазах Виттлиха Василеску споткнулся о бордюр. В считаные секунды его буквально разорвали на части. Обнаженная ведьма, повариха Маша подняла взгляд к балкону. В руке она держала голову солдата. Из обрубка шеи текла кровь, разукрашивая белую кожу алыми полосами. Все румыны, поставленные охранять корпус, были мертвы и разбросаны по аллее кусками мяса. Кассовиц оскалился и указал пальцем на здание. Восемь дикарей посеменили к входу.
— Что вы рты раззявили? — гаркнул Хельд на двоих пока еще уцелевших вояк, которые в данный момент меньше всего на вояк походили. От страха солдат колотило. Третий из выживших — и не обросших потусторонней дрянью рядовых, — Гинея, подошел к Тоне. Она преклонила колени перед телом отца. Положила ладони на его обжигающие холодом щеки, будто надеялась отогреть. Гинея представил страну мертвых: бесконечную тундру, по которой кочуют души. Даже картины ада были уютнее этого санатория.
— Не дайте им войти! — Хельд едва ли не пинками выгнал солдат с балкона. Виттлих выглядел спокойнее. С пистолетом наголо он разглядывал лопнувший череп Хербигера. Будто искал среди кусков мозга истину.
— Антонина, ему уже не помочь.
Гинея осторожно коснулся плеча плачущей Тони.
— Нужно уходить.
Тоня кивнула, поднимаясь на ноги. Она вспомнила сцену из детства. Как она, кроха, вошла в дедушкин сарай, думая, что папа мастерит свой странный рояль. Но он, забыв о работе, делал для нее воздушного змея.
«Спасибо, папочка».
Тоня утерла слезы. Отец погиб, но она не собиралась умирать в этом отвратительном месте.
— Пожарная лестница в правом крыле. — Она успела изучить здание. — Мы уходим, Виттлих.
Гауптштурмфюрер безразлично повел плечом.
— Пока.
На балкон, едва не сбив с ног Полину, выскочил румын, посланный Хельдом оборонять корпус. Безоружный, с вытаращенными, совершенно безумными глазами. Что случилось с его напарником, оставалось лишь гадать. Румын пронесся мимо эсэсовцев, не сбавляя скорости, и прыгнул через балконную ограду вниз головой. Тело глухо шлепнулось об асфальт.
Это стало командой. Немцы, Гинея и девушки выскользнули в коридор. На первом этаже гремело. Хельд побежал к парадной лестнице, на ходу подбирая оброненный румынским солдатом автомат. Антонина потянула Гинею и повариху в противоположную сторону. Поколебавшись, Виттлих пошел за подчиненным.
Он понял, что так и не вырвался из Болота. Сарай с копошащимся младенчиком стал его могилой, а все, что случилось после — окопы бессмысленной бойни, говорящие свиньи в штабах, Крым и этот санаторий, — лишь предсмертный бред, как в рассказе американца Амброза Бирса.
— …Фимочка, Фимочка, Фимочка…
Катерина начинает истерично хихикать и танцевать в смрадной полутьме, обняв доску, точно младенца. Фонарик светит в опрокинутое ведро, заставляя зрачки полицая коварно поблескивать.
Виттлих оборачивается.
Что-то пробирается сквозь вонь и темноту. Катерина нагибается, застывает, и Виттлих чувствует, как она дышит ему в ухо.
— Ты не эсэсовец, — говорит она. — Ты — дерьмо и будешь предан земле. Я исключаю тебя из СС, Ромуальд Виттлих.
И тогда Сдвиг позволяет гауптштурмфюреру насладиться плодами сумасшествия. Он видит ребеночка, чудо великое и тайну тайн.
Муха величиной с человека подбирается к Виттлиху. Голова, грудь и брюшко покрыты жесткими волосками. Из дыхалец течет белое вещество, похожее на результат ночных поллюций. Под лобным пузырем подрагивают усики. Громадные фасеточные глаза изучают немца.
Фимочка завелся в мясе русской революции, личинка питалась субстратом звездного рака и, созрев, сбросила пупарий здравого смысла. Никакого смысла нет больше.
Виттлих думает, что Фимочка совершенен, как ангел. Но прекрасное создание — изумрудные прожилки на радужно переливающихся крыльях — пренебрегает немцем. Фимочка выбирает мертвечину. Хоботок проникает в ведро. Виттлих минуту наблюдает за трапезой, потом находит люгер, встает на ноги, отпихивает Катерину и плетется к выходу.
Он слишком жалок, чтобы стать пищей для ангела. Он покинет этот сарай… и в то же время останется в нем навсегда. Утром немцы уедут из деревни, отправятся на юг…
«Почему Фимочка не съел меня? Что со мной не так?»
Виттлих покачнулся у лестницы. По ступенькам поднимались дикари, и каждый из них словно