Тоня моргнула, привыкая к полумраку бывшего массажного кабинета. В воздухе витал запах расплавленной смолы. Не было ни трупа, ни алтаря, ни, собственно, морбидиуса: инструмент ждал своего часа в соседнем помещении, на дне осушенного бассейна. Не было и морды, формирующейся на потолке над озаренным настольными лампами рабочим местом отца.
Тоня перешагнула порог.
Валентин Иванович не отреагировал на появление дочери. Внимание его поработило устройство, напоминающее гончарный станок. Кружало вращалось, повинуясь ножной педали, на нем распласталась черная пластинка вроде граммофонной, но толще, с неровными краями и деформированными очертаниями. Пластинка была мягкой. Поднося к ней иглу, Валентин Иванович уверенно вырезал на лаковом диске бороздки. Казалось, он слышал музыку и записывал ее.
— Папочка…
Это слово прозвучало в голове Тони, но не слетело с уст, точно она онемела, вспомнив, как ребенком забегала в сарайчик при дедушкиной даче и просила отца, так же склонившегося над пластинками, вернуться домой.
А где их дом? В Петрограде, завороженном голосами пучины? В милом Ревеле, стонущем под пятой нацистов, местных и пришлых? Ни Петрограда, ни Ревеля больше нет. Но есть ли Париж?
Озирая мысленно город, в котором она провела двадцать лет жизни, Тоня видела утыканную свастиками карту Польши в кабинете директора школы. Лучи прожекторов, что, как щупальца древних богов, тянулись к небу и оскверняли достопримечательности французской столицы. Она видела карикатуры на Сталина и Чемберлена; жирного гестаповца в булочной; головокружительную аэрофотосъемку военной кинохроники “Wochenschau”, которую показывали перед фильмами. Приходилось хватать Мишеля за локоть, дабы не провалиться в ревущий бомбардировщиками экран, как в омут.
Она слышала истерики чернокнижника Геббельса, транслируемые радиоприемником “Telefunken-Super”, и чувствовала пластилиновый вкус печенья, названного в честь коллаборациониста Петена.
Нет, Парижа, который она любила, тоже не существовало. Сдвиг восемнадцатого года и Сдвиг, сопутствовавший приходу к власти национал-социалистов, уничтожили все, что Тоня могла бы назвать домом.
«Папа, нам некуда возвращаться».
Она шагнула к отцу, испугавшись, что он ее не узнает, помешавшийся на таинственном процессе гравировки пластин. Но Валентин Иванович отпустил педаль и обернулся. Усталая улыбка озарила его худое лицо.
— Это не так сложно, как я предполагал.
— Не знаю, помнишь ли ты, что случилось в прошлый раз, когда машина играла… но я помню.
Тоня подошла к отцу вплотную. Он ткнулся горячим лбом в ее плечо. Показалось, они поменялись ролями. К ней прижимается седой мальчишка, попавший в передрягу.
— Я не забыл.
— Тогда помни кое-что еще. — Тоня ласково погладила папу по пушку волос на затылке. — Есть вещи хуже смерти. Моей и твоей смерти. И если ты дашь Хербигеру оружие, с помощью которого немцы завоюют Советский Союз… я не прощу тебя, пап.
* * *
Оберштурмфюрер Кассовиц стоял на отмели, по колено в воде и по щиколотку в мякоти озерного дна, омываемый лунным светом. Каждый сантиметр его обнаженной плоти покрывала белая грязь. Где-то свежая, стекающая вязкими комками, где-то высохшая и растрескавшаяся, как, например, на лице, этой бледной маске, напоминающей сложенные воедино осколки. Твердая корка покрывала волосы и стягивала скальп. Родная мать не узнала бы Фолькера Кассовица.
У ног оберштурмфюрера сидели на корточках голые люди. Будто пещерное племя вокруг костра. Раньше они служили в СС и в румынской армии, но теперь каждый из них имел новое служение. Брюкер, Поль, Кнохен, Кази Казбек и остальные забыли имя своего фюрера. Их фюрер жил в озере.
Их король обитал между мирами.
В ночной тиши, не нарушаемой жужжанием насекомых, зашуршал рогоз. Два румына вышли на берег, скинули одежду и встали на колени позади Кассовица. Эти, только что призванные богом, набрали в горсти грязь и принялись втирать ее в кожу. Ряды пополнялись. Многоногий фюрер будет доволен.
Над широко распахнутыми глазами Кассовица пробежала трещина. Отвалился кусочек извести, покрывающей глухую стену его лица. Из черепа, как червь из яблока, вылез и расправился отросток, вдвое толще и длиннее пальца. Он загнулся над бровью, подергался, и в такт ему задергались, осыпаясь чешуйками сухой грязи, лицевые мышцы оберштурмфюрера.
Зрачки Кассовица монотонно двигались — вправо, влево, — как и зрачки тех, кто сидел в мутной воде. Из распахнутых в немом вопле ртов доносился глухой металлический звон.
Бом, бом — били из глоток колокола. Бом, бом — отвечало им озеро.
* * *
Тоне снился один из тех радостных снов, в котором она вела урок: дети внимали каждому ее слову и реагировали на остроты, забыв о велосипедах, журналах, мячах, коллекции сигаретных карточек; девочки могли поинтересоваться, где она купила такое платье (сшила сама), а задиристый и нагловатый Клод — пригласить мадмуазель учительницу в ресторан. Некоторое время Тоня считала, что это Клод сдал ее гестапо, и устыдилась пустых подозрений, выяснив личность стукача: им оказался директор школы.
Сны о маме или Мишеле тоже были желанными, но в них всегда присутствовала горечь от понимания того, что прекрасные призраки исчезнут с рассветом. Образы учеников ничто не портило… до сегодняшней ночи.
Тоня рассказывала детям о Советской России. Такой далекой и удивительной стране, Родине Маяковского и Ктулху, Шостаковича и Дагона, ее собственной Родине. Внезапно ослепительный свет хлынул в окна, словно бы испепелив шторы. Ученики заслонились руками, а самые смелые ринулись смотреть, что это там горит.
Но вместо огня, охватившего улицу, они увидели воду, настолько чистую и прозрачную, что визуально она отличалась от воздуха лишь голубоватым оттенком и стайками пузырьков, скользящих мимо стекла. Школа была украдена из Парижа и помещена на морское дно… нет, на дно озера в той самой разрываемой войной России.
Дети и их учительница видели хаты, окружающие школу. Здания напоминали черепа с темными провалами глазниц и челюстями тынов.
«Сбруево, — подумала Тоня. — Так называлась деревня, которой не посчастливилось очутиться в эпицентре Сдвига».
За домами возвышалась православная церковь. Нынче ее прихожанами были раки да рыба, если в Безымянном вообще водилась живность. Деревянная колокольня опасно накренилась, готовая обрушить свой вес на растерявшую позолоту маковку храма.
Картина завораживала. Дети столпились у окон, привстали на цыпочки и коснулись ладошками стекла. Клод спросил, не стоит ли им опасаться немецких подлодок. Рыжая Николетта ответила, опередив учительницу:
— Здесь нет подлодок. Здесь только бог.
Тоня проследила взглядом за пальцем девочки и узрела.
Церковь с колокольней частично скрывали бога от глаз, но то, что находилось на виду, давало представление о его размерах. В деревне среди покачивающихся водорослей пряталось древнее существо, покрытое длинными и тонкими