Во сне, вспомнила она, что-то темное поднималось с глубин круглого, как блюдце, озера.
— Заходите, — пригласил Виттлих.
Смоковские переступили порог столовой. Гауптштурмфюрер, смахивающий на Кащея из сказок, курил, стряхивая пепел в граненый стакан. Еще два офицера откинулись на спинки венских стульев. Уже знакомый гостям Хельд и светловолосый сукин сын, которого Виттлих представил как оберштурмфюрера Кассовица. Тоня задержала на Кассовице взгляд. У нациста был зеленоватый оттенок лица, он прижимал к губам носовой платок и пялился в пустоту покрасневшими, слезящимися глазами.
Тоня надеялась, что он скоро сдохнет.
— Располагайтесь, — сказал Виттлих небрежно. — На ужин гуляш.
Смоковские сели за стол. Две молодые поварихи внесли тарелки с мясом, дополнительные приборы и кувшин компота. Валентин Иванович поблагодарил их. Тоня молча смотрела в свою тарелку. Она не собиралась жрать вместе с палачами.
— Господа. — Валентин Иванович наполнил стакан компотом, пригубил, на миг смежил веки и сделал большой глоток. — Я, господа, — музыкальный теоретик. Не уверен, что могу пригодиться Рейху. Произошла ошибка, я повторяю это с самого Парижа…
— Никакой ошибки, — раздался голос за спиной. Появившийся человек словно бы отразился в Виттлихе, Хельде и поварихах. Офицеры едва заметно поморщились, а поварихи опустили взоры и спешно ретировались. Лишь Кассовиц продолжал медитировать. Вслед за отцом Тоня оглянулась посмотреть, что за личность вызвала такой эффект: будто высосала часть кислорода из помещения.
— Никакой ошибки, Валентин Иванович, — повторил по-французски мужчина, вошедший в столовую. Это был высокий, крепкий старик: широкие плечи, прямая спина, белоснежная борода Деда Мороза. Дополнительное сходство со сказочным дедушкой придавал красный кафтан, подпоясанный кожаным ремнем. Пышные усы кончиками достигали ушных мочек, а густые серебристые волосы были аккуратно уложены. Истинный возраст физически развитого незнакомца выдавали глубокие морщины, испещрившие мясистое лицо, пигментные пятна на картофелине носа.
— Мы знакомы? — спросил Валентин Иванович.
— Нет, но я слежу за вами долгие годы.
Старик подошел к столу, улыбаясь морщинами. Рот при этом хоронился в густой растительности, а глаза были парой пустынных колючек.
— Хербигер. — Бородач пожал Валентину Ивановичу руку. — Приношу свои извинения за неудобства… Мадмуазель Смоковская, полагаю?..
Тоня оценила Хербигера холодным взглядом и проигнорировала протянутую руку. Старик не смутился. Он сел, толкнув столешницу пузом, вполоборота, чтобы видеть Валентина Ивановича, щупать его взором светло-голубых, арктических глаз. Тоне показалось, что температура в столовой опустилась на несколько градусов. Точно Хербигер был приоткрытой, пропускающей сквозняк дверью.
«Знакомая фамилия, — подумала Тоня. — Где я ее слышала?»
— Вы интересуетесь авангардом? — предположил Валентин Иванович. — Вы… музыкант?
— О, нет, — засмеялся Хербигер. — Я простой инженер. В молодости немного играл на цитре… баловство… Но вы правы, я интересуюсь музыкой. И читал все, что выходило из-под вашего пера. Идея, что совокупностью синусоидальных тонов можно управлять синхронно, контролируя звук на спектральном уровне… оттенки его колебаний уподобить обертонам… все это стирает границу между сутью музыкальной ткани и тембром, диктуемым динамикой акустического спектра…
Хельд зевнул, не размыкая губ. Кассовиц икнул, и Хербигер резко качнулся к нему, будто найдя поддержку своим эмоциям.
— Валентин Иванович напомнил, что, помимо линейных спектров, звуков с фиксированной высотой, существует набор гармоник, некратных друг другу в частотном отношении.
Кассовиц одарил Хербигера ничего не выражающим взглядом пациента с горячкой.
— Обратитесь к доктору Василеску, — не меняя интонаций, сказал старик, качнулся обратно к Валентину Ивановичу и без паузы продолжил: — Мы говорим о звучаниях, чья высота бунтует против фиксации, о нелинейных спектрах: бой дикарских барабанов, наша речь… звон колоколов…
Рука Виттлиха, подносящая зажигалку к сигарете, дрогнула, и это не ускользнуло от внимания Тони.
«Немцам приказали сотрудничать со стариком, но они не рады приказу». Впервые Тоня понимала гиммлеровцев. Разглагольствующий Хербигер напоминал ледяного истукана, славянского бога, эволюционировавшего до добренького Дедушки Мороза, повелевающего вьюгами Трескуна, Карачуна, крадущегося в метели с полным мешком мерзлой человечины и с полной пастью клыков.
Что у него там под усами? Зубы-сосульки?
Постойте-ка…
— Вижу, вы изучили материал… — Валентин Иванович помассировал виски. От прямого взгляда студеных глаз разыгралась мигрень. — Порой я получаю письма с оценками моих скромных изысканий… но вы не утрудили себя походом на почту, вы привезли нас за тысячи километров, чтобы поболтать о нелинейных спектрах…
— Ганс Хербигер, — тихо произнесла Тоня.
Ее коллега Лаура прониклась белибердой, царящей в головах арийских «ученых». Среди прочего мусора она скармливала детям совсем уж нелепую доктрину вечного льда: космологическую чушь о вселенной, созданной из ледяного обломка. Скандинавские саги имели большее отношение к науке, чем эта дурацкая доктрина, и, конечно, она произвела сильное впечатление на Гитлера. Автором фэнтезийной концепции был австрийский инженер Ганс Хербигер.
— Ты знаешь его? — спросил отец.
— Да, папа. — Чтобы занять руки, Тоня взяла вилку и поковырялась зубчиками в гуляше. — Помнишь, я принесла со школы книжку? «Альтернатива еврейской физике». О бессмертии, получаемом через замораживание, и о четырех лунах.
— Изумительная ересь! — воскликнул Валентин Иванович, и доверительно сообщил помрачневшему Хербигеру: — Мы хохотали, как гиены.
— Его писульки. — Тоня указала на старика вилкой.
— Право! — восхитился Валентин Иванович искренне. — Я думал, автору лет шесть.
Температура в помещении упала еще на десять градусов. Глаза Хербигера заискрились, как наледь на солнце. Тоня испугалась, что он вцепится папе в горло своими огромными белыми ручищами. Но Хербигер встал, едва не опрокинув стул.
— За мной. Только вы двое, — добавил он для офицеров.
Виттлих повел плечом и закурил очередную сигарету. Смоковские и инженер вышли из столовой. Снаружи было душное лето, но Хербигер, как ходячий морозильник, источал холод. Валентин Иванович подумал, что старик мог бы сыграть без грима в экранизации Карло Коллоди. Вылитый Манджафоко, хозяин кукольного театра.
По аллее прогуливались румынские солдаты. Пионеры из гипса дули в горны. Смотрела как-то сочувственно русалка. Вслед за решительным Хербигером Смоковские добрались до обнесенного можжевельником здания с пловцами, выложенными бутылочным стеклом по фасаду.
«Бассейн», — догадался Смоковский.
Тоня, кляня свой длинный язык, оглядела пахнущее сырыми тряпками фойе. В углах сгущались тени. Между плитками завелась плесень. Где-то по соседству капала вода, гулко разбиваясь об пол, и валялись под ногами вымокшие советские газеты.
У Валентина Ивановича возникло ощущение, что к его туфлям прицепили чугунные шары. Полутьма коридора была плотной и давила на грудь. Началась аритмия. Валентин Иванович мимикой успокоил забеспокоившуюся дочь, но не самого себя, не беспричинный страх, который спровоцировали ветшающее здание и черные силуэты в раздевалке, на поверку оказавшиеся пятнами грибка.
Хербигер открыл перед русскими двустворчатую дверь. За ней было вытянутое помещение с высоким потолком.