«Гиммлер не навсегда», — говорила она.
А потом у дома на Мари Луиз припарковался черный «мерседес». Дуболомы с физиономиями големов вывели Валентина Ивановича под руки из квартиры-гроба. Не немцы — французы! Потомки Берлиоза и Хюлльмагделя. Какой позор!
В машине Валентин Иванович выдохнул. Да, он умрет, да, не увидит Тоню. Но хотя бы эта часть кошмара — ожидание ареста — позади.
Гестаповцы доставили Валентина Ивановича на рю Лористон. Он не стал запоминать фамилию немецкого ублюдка, встретившего его в кабинете с картинами Делакруа на стенах. Только удивился, что его допрашивает генерал. В кабинете пахло вишневым табаком и мятой. Валентин Иванович владел пятью языками. Включая язык Гете и Гиммлера, на котором заговорил с ним фриц.
— Ваша фамилия.
— Вам она хорошо известна. — Валентин Иванович решил держаться гордо. Честь — последнее, что у него пока не отняли. — Смоковский.
— Год рождения.
— Восемьдесят первый.
— Род занятий.
— Я музыкант.
— Вы русский?
— Да.
— Еврей?
— Полагаю, в моем роду были евреи. А у кого нет?
Генерал пропустил реплику мимо ушей. Валентин Иванович посмотрел на картины. Неужто оригинал?
— …Вы покинули Советский Союз в восемнадцатом году. Таллин, потом — Париж, верно?
— Все так.
— И вы ни разу не бывали на Родине?
— Ни разу.
Генерал вынул из коробки и бросил в рот леденец.
— Застали Сдвиг? — Интонации изменились. Будто этот вопрос интересовал лично гестаповца.
— Эмигрировал через три месяца после его начала.
— И как это было?
Сквозь полотно Делакруа Валентин Иванович увидел Петроград восемнадцатого года. Балтийский гул заманивал в пучину толпы бедолаг. Нева порождала чудовищ. По набережным шастали голодные банды и вырожденцы — их прозвали чухонцами. Красные еще заседали в советах, но настоящими хозяевами города были Старые Боги и новоизбранный Желтый Король.
— Это было любопытно, — сказал Валентин Иванович.
— Русские, — хмыкнул генерал. — Вселенная словно ставит на вас эксперимент.
Валентину Ивановичу не хотелось вступать в философские разговоры. Видят небеса, у него были претензии к Родине, но не такие, которые бы он стал обсуждать с мясником.
— Месье генерал. Произошла ошибка. Я просто старый музыкант и не заслуживаю, чтобы вы тратили на меня время. Могут меня отправить в тюрьму, пыточную или как это у вас заведено? Очень приторный тут запах.
— Месье Смоковский, вас не будут пытать и не посадят в тюрьму.
— Странное какое-то гестапо. — Валентин Иванович достал носовой платок и шумно высморкался.
— Вы поедете в Александерштадтский округ.
— Где это?
— Освобожденная от большевиков восточная территория. Юг Рейхскомиссариата Украина.
Валентин Иванович выпучил глаза.
— Вы хотите, чтобы я вернулся в Советский Союз?
— Рейхскомиссариат, — поправил генерал.
— На черта?
— Великой Германии потребовались ваши умения.
— Я музыкант, — снова повторил Валентин Иванович. — Причем такой, какие в Великой Германии кормят червей.
— Подробности вы узнаете на месте. Отправка завтра. Ночь проведете здесь.
— Стало быть, у меня нет выбора?
— Выбор есть. Но вам не понравится альтернатива. Желаете взять что-нибудь в дорогу?
— Мою дочь, — сказал Валентин Иванович. — Без нее я никуда не поеду.
— Ваша дочь, Антонина Смоковская, находится в тюрьме.
— Выпустите ее. — Голос Валентина Ивановича был тверд, но колени предательски тряслись.
— Антонина Смоковская — учительница истории — на уроках распространяла недостоверную информацию о нашем фюрере.
— Я обсужу это с ней и, если понадобится, пропишу ремня. Ей тридцать один, но порой она ведет себя как ребенок.
Генерал разгрыз леденец и нажал на кнопку звонка. В кабинет вошли конвоиры.
— Отведите месье Смоковского в камеру.
— Моя дочь!.. — крикнул Валентин Иванович. — Дочь…
— …Папуль? — Тоня зевнула, приподнимаясь на верхней полке.
По телу Валентина Ивановича разлилось тепло.
«Какая она красивая!» — подумал он, залюбовавшийся. Каштановые волосы до плеч, чувственные губы, огромные карие глаза. Тоня пошла в маму. Глядя на нее, он видел свою любимую Веронику.
— Где мы? — Тоня всмотрелась в пейзаж. За шесть недель ареста она исхудала. Валентин Иванович готов был голыми руками порвать подонков, державших ее в карцере. Лично Гиммлеру отчекрыжить мошонку, если таковая имеется.
— Дистрикт Галиция. Кажется, это так теперь называется.
Тоня спрыгнула с полки и присела рядышком с отцом. Положила голову на плечо, и они смотрели в окно на лесные урочища.
После каменного мешка просторы окрыляли. Тоня вспомнила, как часы превращались в столетия, капала вода с потолка, ледяной пол обжигал босые пятки. Она думала, что больше не увидит отца, учеников, солнце… А вот оно, пускает по купе своих зайчиков. И вот папочка. Такой хрупкий, постаревший за период ее отсутствия.
Кто тянул ее за язык? Знала же, что вокруг полно вишистов и у нее возникнут проблемы. И без того слыла в школе марксисткой. Но повторись все, она поступила бы так же. Детей нельзя дурманить ложью пропаганды. Если не учитель, то кто?
Состав замедлился на повороте. Тоня вытянула шею, провожая взглядом группу гражданских. Двое мужчин с автоматами и в нарукавных повязках вели в поле спотыкающегося старика.
— Мне стыдно! — воскликнула Тоня. — Мы, как свободные люди, едем в купе, с этими… — За стенкой захохотали фрицы. — А вокруг кошмар. Товарные вагоны, набитые арестантами, как скотом…
Валентин Иванович погладил дочь по щеке.
— Мы не свободны. Смерть дышит нам в затылки. Не забывай об этом.
Тоня накрыла руку отца своей ладонью. Сердце Валентина Ивановича сжалось. Он подумал вдруг, что в парижской тюрьме его дочь могла быть в большей безопасности, чем там, куда они направлялись.
* * *
Они пересекли половину Украины и сошли с поезда в городе Кривой Рог.
«Гитлер — освободитель от колхозного ярма!» — сообщал плакат. Над станцией Роковатая трепыхалось знамя со свастикой. Бездомные псы дрались за объедки на пустыре.
Конвой сменился. Валентина Ивановича и Тоню сунули на заднее сиденье «мерседеса» и повезли в неизвестном направлении. Они держались за руки, решив наслаждаться обществом друг друга и игнорировать отвратительных гестаповцев. За городом машину остановил патруль, водитель предъявил пропуск.
«Мы находимся под защитой немецкого военного управления», — подумал Валентин Иванович. Он ломал голову: зачем понадобился нацистам музыкант. Лабать «Хорста Весселя»? Сыграть на свадьбе у поклонников русского авангарда?
Машина уходила в степь. Мелькали посадки, поля, опустевшие колхозы, сгоревшая бронетехника на обочинах плохонькой дороги, стихийные кладбища. Стояло припорошенное вездесущей пылью душное южное лето.
«Александерштадт» — прочел Валентин Иванович на указателе. Деревня, также известная как «Kreisgebiet Bolschaja Alexandrowka». Уже чувствовалась близость Крыма.
Тоня думала об украинских евреях, цыганах и глубоководных. Она не сомневалась, что «неполноценные», по мнению скота Гиммлера, народности разделили судьбу ее французских соседей. Люди и существа исчезали с улиц Парижа массово. Немцы и коллаборанты