— Прасковья…
— Здесь.
— Если мы погибнем до утра, хочу, чтоб ты знала: для меня честь провести с тобою эти часы.
— Не погибнем мы. Всех победим, и ты еще стих об этом напишешь.
— А я вот… — Тетерников извлек из кармана бумажку. — Я тебе стихи посвятил.
— Мне? — Удивлению Прасковьи не было предела.
— Прочесть?
— Дай я сама. — Она выхватила у красноармейца клочок бумаги, но вернула, не разобрав ни слова. — Ну и почерк. Читай давай.
Тетерников откашлялся.
— «Товарищ председатель» называется. Футуристический сонет. «Пра… родина… Пра-сковья… прощения председателя Прасковьи не проси. Полуденное Поволжье. Пру, прямо пропорционален прошлому пречудесной Прасковьи профиль…»
— Хорош, — прервала Прасковья.
— Не нравится? — Тетерников поджал обиженно губы.
— Что тут нравиться может? Пыр… пыр… зачем такое пишешь, Викентий? Ты Фета читал?
— Фет! — Тетерников скомкал бумажку и пульнул ее в оконце. — Это старье — как яйца Фаберже, как корсеты. Революции нужна новая поэзия. Поэзия механизмов, паровых машин, оружейных залпов! Да что я объясняю! — Он скрестил на груди руки и уставился в пол.
— Обиделся?
— На обиженных воду возят.
— Расскажи лучше о себе.
Тетерников пожал плечами.
— Родился, жил. В гимназии учился — с сынками чиновников всяких и частных врачей. С юности их ненавидел. И себя ненавидел, от всего тошно делалось. Отравиться собирался, а тут революция. Будто окно разбили и пустили свежий воздух. Записался в Красную армию — вот и вся биография.
— Это начало биографии, — сказала Прасковья твердо.
— Сама-то веришь? — Тетерников горько хмыкнул.
Она не верила. Этот красноармеец, этот мальчик был прав. С четырьмя патронами далеко не уйдут. Под Симбирском у нее был бронепоезд, а что теперь? Штык-молодец против десятка остервенелых ведьм и их божка. Нет, не покинуть им монастырь.
Прасковья выглянула в окно. Живые монашки попрятались. Мертвые принимали лунные ванны.
— Мне страшно, — созналась Прасковья.
— Хочешь, я тебе стихи почитаю? Не свои — Маяковского.
— Не хочу.
Прасковья спрыгнула с сундука.
— Отвернись, пожалуйста.
Он послушался. Прасковья отошла в угол, сунула за пояс руку и убрала вату. Бросила ее под лежанку, разулась, сняла штаны, рубаху, белье и голая забралась под одеяло. Револьвер она держала в руке.
— Викентий.
Он посмотрел на нее, приоткрыв рот.
— Мне страшно оттого, что Кучма останется единственным. Поставь винтовку у кровати и сделай со мной… ну, ты знаешь.
Тетерников встал, как пьяный. Со взъерошенными смоляными кудрями он напоминал ангела, повзрослевшего амура. Прасковье стало смешно, грустно, пусто. С этой пустотой, не заполняемой ни местью, ни революцией, нужно было что-то делать. И жутко ей было, что не любила она красноармейца Тетерникова, что никого так и не полюбила, а скоро конец.
Тетерников снял штаны. Она посмотрела вниз и удивилась, какой у него белый и прямой. «Какой-то военизированный», — подумала Прасковья. Она подвинулась, чтобы мужчина лег рядом, и позволила ему убрать одеяло. Тетерников долго и сосредоточенно разглядывал голое девичье тело, персиковый пушок меж массивных, тяжелых грудей, тонкую светлую дорожку, ведущую через полный живот к сокровенному. У Прасковьи затряслись поджилки. Тетерников мимикой спросил разрешения и, получив безмолвное согласие, положил руку на грудь Прасковьи, ладонью закрыв широкий ареол.
— Такая мягкая.
— Не разговаривай, мне стыдно.
В глазах Тетерникова отразилась щемящая печаль. Будто он прощался с чем-то очень важным, чего так и не познал. Он нагнулся и поцеловал Прасковью в губы. Она сама забилась под него, пропихнула колено. Ей понравилось, что он такой большой, а она — маленькая.
— Там немного крови, — сказала Прасковья виновато.
— Тут везде кровь, — тихо ответил он и заполнил пустоту. Прасковья обняла его изо всех сил и прижала к себе. Это было приятно. Все, что он сделал, сдавленно мыча, оказалось приятным, пускай и мимолетным.
Потом они оделись и лежали в сапогах, лицами к дверям. Тетерников прижал ее к себе и рассказывал, щекоча губами затылок, что они поженятся и заведут детей, что наступит коммунизм, и прочие небылицы.
В полночь снаружи раздался голос Агафьи:
— Встань, отроковица. Час пробил.
Прасковья и Тетерников вскочили с лежанки и прокрались к окну. Огонь разукрасил ночь. Черные фигуры выстроились под зданием. Одиннадцать женщин, включая схимницу Геронтию, выпущенную из темницы. Старуху поддерживала под локоть великанша Дионисия. В руках монахини держали коптящие факелы и холодное оружие: ножи, топоры и мотыги. Игуменья опиралась на вилы. Подле нее уткнулся коленями в землю, обронил голову на грудь Скворцов.
— Степан! — ахнул Тетерников.
Скворцов поднял к бойнице лицо, превратившееся в кровавый кукиш. Глаза его заплыли, нос был сломан, рот разодран. Скворцов нечленораздельно замычал.
— Освободите его! — крикнула Прасковья.
— Освободим, если спустишься вниз безоружная. Мужчины нам не нужны. Нам нужна ты.
Прасковья попятилась от окна.
— Даже не думай, — прошептал Тетерников.
«Это я виновата, — мелькнуло в голове, — если бы не желание отомстить, парни бы не оказались в монастыре».
— Возьми. — Она протянула Тетерникову револьвер.
— Не пущу! — воскликнул он.
— Ты мне не муж, — холодно сказала Прасковья. — И был бы мужем — не послушалась бы.
— Пусть так, — увещевал Тетерников. — Но и Степа тебе никто.
— А вот это уже подло, товарищ красноармеец.
Тетерников поник. Прасковья взяла его за руку и поцеловала в потрескавшиеся губы.
— Спасибо, Викентий.
— А может, есть он — тот свет? — Глаза мужчины наполнились слезами. — И мы там счастливы будем.
— Может, и есть. Прощай.
Она вышла из кельи и, не озираясь, чтобы не стать соляным столбом, как в библейской сказочке, спустилась по лестнице. При виде нее коленопреклоненный Скворцов засипел. Кончик штыка коснулся шеи Прасковьи. Винтовку красноармейца сжимала послушница Лукия. Она шевельнула бровями, указывая Прасковье путь, и конвоировала к монашкам. Пожилая сестра Варвара приблизилась, неся пеньковую веревку.
— Это не обязательно.
— Только на время, — сказала игуменья. — Узрев рогатого жениха, ты добровольно примешь нашу веру.
Прасковья похолодела от мысли, что инокини — игуменья, казначея и прочие — были нормальными людьми, пока ночью их обитель не посетила тварь, ходящая по звездам. Веревка окольцевала ее запястья, натянулась туго.
— Сестра Апполинария, сестра Ангелина, благочинная Рафаила и вы, сестра Дионисия, приведите сюда солдата.
— Вы же обещали! — встрепенулась Прасковья. Штык напомнил о себе, кольнув в основание шеи.
— Боюсь, я нарушила заповедь, — ухмыльнулась матушка Агафья.
Четверо монахинь исчезли в недрах здания.
— Викентий! — крикнула Прасковья. — Они идут!
Спустя несколько бесконечных секунд наверху раздался грохот, а затем выстрелы. Пара — из трехлинейки, пара — из револьвера. И наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом пламени и прерывистым дыханием Скворцова.
Благочинная Рафаила и великанша Дионисия выволокли Тетерникова на улицу. Прасковья