— Только ради одного этого стоило объявить общие каникулы, — с удовольствием констатировал Аполлоныч.
— По-моему, это лучше, чем даже в первую зиму на нашем Променаде, — был солидарен с ним Севрюгин, проводящий на острове свои законные выходные.
— Им просто надоело быть гостями сначала на нашем сафарийском празднике, а потом на празднике приезжих чужаков, а сейчас их как прорвало, — пытался найти логическое объяснение Дрюня.
— Вечно тебе хочется всё правильно и точно назвать, — сердито бросила мадам Матукова. — А мне это вообще кажется вершиной всего нашего Сафари. Приучить наш народ вот так веселиться без ведра водки — это ли не фантастика?
Самым же удивительным, по крайней мере для меня, было появление в тот момент на улицах посёлка Отца Павла с Жаннет, да ещё в сопровождении двенадцатилетних близняшек. Роман и Трофим, или в просторечии Чук и Гек, были замечательными весёлыми и общительными мальчишками, вот только на роль знатных наследников никак не тянули. Может быть, негативно сказывалось наше галерное воспитание, когда они истинными цыганятами неделями перемещались из семьи в семью, или длительное отсутствие матери тогда, когда она была больше всего им нужна, или чрезмерные попытки отца сделать из них вундеркиндов, но всё это ни на йоту не выделило их из рядов своих сверстников. Слава богу, что ещё не сделало нервными и злыми, а просто не возымело ровно никакого действия. Бывают же на свете люди лишь с первичной сигнальной системой, вот и Чук и Гек, видимо, принадлежали к ним. Холодно — горячо, больно — приятно, весело — скучно. Любых обид, огорчений хватало им ровно на пятнадцать минут, потом они их напрочь забывали и игрались и смеялись как ни в чём не бывало. Элементарные школьные знания усваивались ими с огромным скрипом, какие-либо персональные увлечения также отсутствовали. Но хуже всего было полное непонимание, к какой именно семье они принадлежат. Всё, чего отцу от них удалось добиться своими строгостями, это умения замолкать в присутствии разговаривающих взрослых, но это вовсе не значило, что они, как некогда Катерина и Дрюня, впитывают всё, что при них говорится. Словом, если старшие дети заставляли Воронцова-старшего гордиться ими, то младших он откровенно стыдился и слабо надеялся, что хотя бы к двадцати годам они станут если не явными лидерами, то хотя бы приличными прожигателями отцовского наследства.
И вот, забыв про свои стеснения, Отец Павел едва ли не через день стал появляться с женой и близнецами в Симеоне, методично заходя каждый раз в два-три новых паба, обменивался приветствиями с посетителями, пил пиво и даже танцевал с Жаннет медленные танцы, в то время как злополучные сыновья вели рядом компьютерные бои.
— Что бы это всё значило? — недоумевал Вадим.
— Заратустра тоже иногда с гор спускался, чтобы примерить себя к своим подданным, — отвечал ему барчук.
— У Заратустры не было подданных, — поправлял лазурчанский мэр.
— А у нашего есть.
— А спроси его, как он относится к наступившей всеобщей благости, — подзуживал Севрюгин.
— А запросто, — говорил Чухнов и действительно спрашивал.
— На смену Сафари для трудоголиков и Сафари интеллектуального ликбеза приходит Сафари житейского комфорта, — усмехался Отец Павел, и до конца было не ясно, нравится это ему или нет.
Месяц всеобщих каникул пролетел быстро. Грузовики с товарами покатили на материк, а на Симеон снова ломанулся оголодавший прибрежный люд. Ломанулся и остолбенел. Островные аборигены все как на подбор ходили с выпрямленной спиной и совершенно расслабленными лицами. На любой вопрос повисала микроскопическая пауза, обозначающая другой взгляд на мир, и только потом следовал ответ. Нежелание реагировать сварливостью на сварливость разило наповал. Впрочем, данное противостояние продолжалось недолго, двух недель не прошло, как всё вернулось на круги своя. Громкие резкие голоса и грубый смех приезжих подавили ростки горней жизни симеонцев. Попытались было сохранить для себя несколько самых неказистых пабов, но беспардонные пришёльцы вторгались и туда. Вовсю торжествовал принцип: «Не баре — потерпите».
А тут ещё полоса напастей случилась в одной из симеонских семей. Подумаешь, одна семья! Только семья эта носила фамилию Воронцовых. Сначала с сердечным приступом слёг сам Отец Павел. Его тихая ярость по этому поводу не знала границ: ни разу в жизни не быть на больничном — и вдруг, как последняя кляча, так позорно скопытиться! И дня не пролежал в реанимации, как потребовал выписки назад, в свою студию. Лежал под капельницей уже там и продолжал злиться на весь мир, не разрешая никому, кроме жены, себя, такого беспомощного, навещать.
Второй была Катерина-Корделия. После уже вторых родов она слегка располнела и тоже, как и её отец, страшно на это негодовала. И не нашла ничего лучше, чем снова заняться мотоспортом. Но так как выезды мотовзводников на материк самоупразднились, то к её услугам оставался лишь симеонский мотодром. Там-то она при пересечении рядовых препятствий и перевернулась. Причём самым наихудшим образом, с многочисленными ушибами и сложными переломами. Слава богу, ещё позвоночник как-то уцелел! Тем не менее на добрых полгода железно выбыла из строя.
Затем настал черед Дрюни. Славный юноша справил свой двадцать третий день рождения и безумно влюбился в тридцатилетнюю банкиршу из Находки. Будучи в Находке в командировке, шёл мимо главного местного ресторана, как вдруг рядом затормозил «линкольн» и услужливый шофер выскочил и распахнул перед ним дверь. Пожав плечами: кто бы это мог быть, — Дрюня шагнул вперёд, чтобы сесть в лимузин, как в эту минуту с ним столкнулась вышедшая из ресторана молодая женщина со своим телохранителем.
— А, это вам? — удивился Воронцов-младший. — А я думал мне. Не прокатите с ветерком? Давно мечтал. Без рук! — Последнее относилось к громиле-телохранителю, который хотел было отпихнуть его, но Дрюня увернулся, и толчок пришёлся на хозяйку.
— Всыпь ему! — приказала своему подручному разгневанная неуклюжей сценой банкирша.
Тот развернулся, чтобы выполнить команду, но Дрюнин кнопочный нож уже был приставлен к его кадыку.
— Тихо, мужик, тихо! — увещевал его симеонский Принц крови, искоса пожирая глазами женщину. — Как зовут? Не тебя.
— Татьяна Семеновна, — выдавил громила сквозь зубы.
— Как? — Лезвие ножа впилось ему в подбородок на миллиметр.
— Таня.
— А меня Андрей. — Ловким движением Дрюня достал у громилы из плечевой кобуры пистолет, вынул и забрал из него обойму и вернул оружие на прежнее место. — Приятно было познакомиться. — И, убрав нож, он зашагал своей дорогой.
Для какого-нибудь Минска или даже Москвы этой сцены с