Но ведь среднеумие — это ещё не высокоумие. Среднеумный вытаскивает на свет десять библейских заповедей и говорит: вот только ими и надо пользоваться. Не убий, не прелюбодействуй и так далее. Или: не суди и не судим будешь. А если я хочу и судить, и судимым быть? Если это для меня единственный убедительный смысл: оценить всё по-своему? Разве это не законное право всякого человека — прорываться к самой сути вещей? Если я не буду этого делать, то сам для себя превращусь в бесцветное травоядное животное, и, лишь прорвавшись через сложившиеся догмы, становлюсь личностью, и уже не теоретически, а практически могу определить, что для меня хорошо, а что плохо?
Быть среднеумным — самая унизительная вещь на свете, полное искажение самой мыслительной деятельности человека. Уж лучше любая тупость и невежество, чем это среднеумие. Недаром в нашем отечестве столько пьяниц и доминошников, среди них немало тех, кто, не достигнув больших высот, напрочь отверг для себя этот срединный путь.
Если ты умный, то будь умным до конца.
Глава 10
Перемена участи-2
Эра Интернета и мобильников наступила на Симеоне сразу и вдруг. За какой-то месяц треть телефонов весной 1996 года обрели соответствующие интернетовские приставки, а на Заячьей сопке возник свой узел сотовой связи. Первые мобильники едва вмещались в руку, но работали достаточно качественно. Пейджеры тоже появились, однако от них быстро отказались — прямая связь была гораздо предпочтительней.
С приходом этих новинок жизнь симеонской молодёжи кардинально изменилась. В то время как на остальной планете сидение за компьютером вело к постепенному оглуплению тинейджеров, у нас случилось всё прямо наоборот. Как не без сарказма заметил Аполлоныч:
— Произнеся миллион раз слово «интеллект», мы добились-таки того, что нашим чадам, в отличие от их компьютерных сверстников на материке, стало сладко превращаться в образованных людей.
Да и то сказать, 22‑летний Дрюня и 23‑летняя Катерина с их следопытами и мотовзводниками являлись для новой поросли уже средним поколением, замшелым и старорежимным, которое немедленно нужно было превзойти.
Началом грядущих перемен послужило возникновение большой группы недорослей, которая ни после второго, ни после третьего курса ПТУ не смогла поступить ни в какие вузы. По инерции они продолжали виться вокруг училища, посещая его спортивные площадки и дискотеку, а потом вдруг сами потребовали преобразовать ПТУ в СУПИ (Симеонское училище полиграфии и искусства) с шестилетним сроком обучения и выдачей полноценного вузовского диплома. Кто-то проведал, что в московском Литературном институте на целом курсе учится по 40–45 человек:
— Так и у нас можно набрать курс на 30–40 человек.
Зграю их требование порядком озадачило. Когда-то студенческий кампус был едва ли не главной целью Сафари, потом поняли, что не по Сеньке шапка, и вот теперь снова.
— И кому нужны будут наши местечковые дипломы? — кривился Севрюгин. — Официально их никто не признает.
— А им чужое признание и не нужно. Собираются работать только на Симеоне, — разъясняла более осведомлённая Катерина.
— Ну да, большими творческими работниками в «Робинзоне», театре и телестудии, — саркастически вторил ей Дрюня.
— Хорошо, один курс там и в самом деле можно будет трудоустроить, а потом каждый год будет по новой тридцатке, и что? — вопрошал в пространство Чухнов. — То-то Павлу будет в кайф плодить в Сафари его любимых журналюг!
Спросили мнение и главного командора в отставке. Тот, к нашему крайнему изумлению, не возражал:
— Если сами хотят, то пусть учатся. Насколько я знаю, финансов на пять — десять профессоров из Владивостока нам хватит.
В общем, поменяли табличку с названием училища, набрали 25 четверокурсников, пригласили пятерых профессоров-вахтовиков и стали ждать, когда фабзайцам-переросткам всё это как следует надоест. Да не тут-то было!
— Студент тот, кто учится самостоятельно! — объявили великовозрастные дитяти на первой же своей вечеринке-сходке. — Давайте будем грызть просвещение массированным общим штурмом. Младшие курсы тоже вносим в наш общий котёл, там такие есть головастики, что только держись. Иначе просто не справимся.
Это столь не свойственное старшекурсникам внимание к младшим «головастикам» сразу же привнесло в ряды «группы захвата» неиссякаемый энтузиазм — старшим приходилось всё время демонстрировать салагам своё молодечество. Не довольствуясь одними училищными занятиями, они поставили перед собой задачу намного превзойти управляющую сафарийскую элиту в начитанности и общей образованности и с помощью Интернета стали сами себя развивать в самостоятельном режиме. По вечерам собирались в кружки в своей общаге и друг друга методично и усердно просвещали. Как говорится, нет предмета, о котором кто-то что-либо дополнительное не слышал, вот и впитывали коллективно это дополнительное.
Дальше — больше. Заново открыли старую сафарийскую методу персональных кураторов по тем или иным учебным предметам. Каждый через Интернет или галерную библиотеку, насчитывающую уже более 100 000 книг, углублённо изучал что-то одно и потом преподносил краткую выжимку своих знаний остальным. Знание двух иностранных языков было признано уже недостаточным, к ним они добавили изучение языка жестов глухонемых. Училищные преподаватели не могли нарадоваться такому рвению, пока не обнаружили, что прямо у них на глазах вырабатывается какой-то особый студенческий язык, состоящий из жестов и словесной скороговорки, взятой из разных языков, которого посторонние не могут понять.
Свои навыки они вскоре стали реализовывать и на практике. Не спрашивая ничьего разрешения, приступили к созданию пятидесятитомной «Библиотеки обязательного чтения». Все толстенные классические произведения решили вмещать в стостраничные тексты, где печатались лишь начало и окончание романа, а вся середина давалась в кратком пересказе. Свой проект они мотивировали просто:
— Ведь существуют «Мифы Древней Греции» в таком или даже ещё более комиксовом изложении, и мир от этого не рушится, так почему бы не представить и современную литературу глазами читателей какого-нибудь двадцать пятого века. Все будущие студенты-филологи ещё будут нам благодарны за сбережение их времени, а кто захочет глубже вникнуть в ту или иную книгу, пожалуйста, пусть берёт и читает её в полном объёме.
Книгочей Вадим Севрюгин был в крайнем возмущении:
— Что это ещё за филологические суррогаты?!
— А мне лично их затея нравится, — отвечал ему Аполлоныч. — Особенно если учесть, что, работая над подобной переработкой классики, сами редактора выучат её досконально.
Спросили Отца Павла, тот тоже был снисходителен:
— Сто страниц умножить на пять и на пятьдесят томов — это двести пятьдесят больших романов. Интересно, где они возьмут столько классики? Во «Всемирке» и то меньше.
Дрюня-Андрей, в