Я прошла дальше, обогнула барак с рабами и наткнулась на небольшой сарай. Звуки доносились оттуда.
Осторожно открыв деревянную дверь и оставив ее в таком положении, чтобы свет небесной планеты освещал помещение, я вошла внутрь. И пригляделась.
Невольно ахнула. Картина, представленная моему взору, была за гранью разумности, мне открылась чудовищная жестокость Люции.
К деревянному шесту был привязан обнаженный раб. Его тело было покрыто кровью и красными полосами от ударов многочисленных плетей, а его руки — высоко подняты и привязаны к шесту. Мужчина хрипло и тяжело дышал, словно терпел немыслимые муки.
— Что вы здесь делаете? — прошептал он, с трудом разлепив искусанные до крови губы.
Подхватив юбки, я тут же ринулась вглубь помещения. Из сумочки быстро достала предметы первой необходимости, которые в последнее время приучилась носить с собой для рабов на ферме. Сегодня, как нельзя кстати, все это пригодилось. Сперва достала бинты и дезинфицирующее средство.
— Что с вами делают?! Чем вы провинились перед Люцией?! — в ярости воскликнула я. И принялась обрабатывать раны.
Что она с ним делала и зачем?! Соседка утверждала, что они активно работали над детьми. Сношались и кончали вместе. Выходит, врала?
— Я не смог повторить то, что сделал с вами. Каждая такая неудача приводит хозяйку в бешенство, — все также сипло поведал раб и, как мне показалось, довольно усмехнулся.
Неудачи сильно били по гордости женщины, и тогда она вымещала злость на бедном рабе. Ожидаемое поведение, но если его избивать, то, естественно, он не сможет извергнуть семя!
Глупая, жестокая, завистливая Люция! Всему виной была она, а не он.
Ее чудовищное отношение убивало любое сексуальное желание мужчины. Я бы могла попытаться поговорить с ней и дать несколько дельных советов, но, вероятно, завистливая соседка лишь разозлится за попытку научить ее любовному таинству. А в таком случае она могла и вовсе убить бедного раба.
— Мне очень жаль, что так получилось. Я не думала, что наврежу тебе. Бедненький, как тебе, должно быть, больно… — я слишком эмоционально отреагировала на очередную жестокость, что по моим щекам потекли злые слезы. — Вы не должны терпеть подобное отношение.
Пока я тщательно промывала грязные раны и смазывала их мазями, раб все время молчал и лишь наблюдал за каждым моим движением кисти, за каждым поворотом головы. Я чувствовала это ничем неприкрытое внимание. Еще никто из рабов не позволял себе так откровенно смотреть на меня. Слишком непристойно, слишком открыто.
Когда лечение было завершено, я сложила все обратно в сумочку и напоследок взглянула в глаза рабу. До этого я старалась не делать этого: не устанавливать зрительный контакт. Было опасно. Но не удержалась от соблазна.
И как только мы переглянулись, я ощутила нечто огромное и непобедимое. Какое-то всеобъемлющее чувство, которое пленило меня и заставило так поступить. Больше я не могла смотреть на его страдания, поэтому подрезала веревки, которые держали его руки, поднятыми вверх. После этого с чистой совестью и довольной улыбкой я покинула сарай.
* * *
Мы с маменькой прибыли домой далеко за полночь. Уже по пути обратно в карете обе, сидя, засыпали, а уж когда я дошла до комнаты и прислонилась щекой к подушке, то мгновенно заснула. Прекрасный сон, увы, был недолог.
Спустя пару часов я проснулась от того, что к моей шее прикоснулось холодное лезвие, предположительно, ножа. Вздрогнула, распахнула веки, но в кромешной тьме невозможно было ничего разглядеть. Открыла рот, чтобы позвать на помощь, но мой крик тут же заблокировала большая ладонь, а мужской хриплый голос очень тихо и зловеще предупредил:
— Заорешь и умрешь, гос-по-жа. Выбирай!
Глава 8
— Заорешь и умрешь, гос-по-жа. Выбирай!
Сложно было разглядеть черты лица незваного гостя, но голос... этот завораживающий голос... Он пробрал до трепетных мурашек на коже, до неистового биения сердца. Я прекрасно узнала его.
— Все поняла? — спросил он.
А я настороженно кивнула, соглашаясь, что осознала угрозу и собиралась подчиниться.
— Сейчас я уберу руку, не кричи, если позовешь на помощь — знаешь, что будет. Прежде чем до нас доберется охрана, я успею перерезать тебе горло! — очень жестко снова пообещал мужчина.
Намеревался еще сильнее запугать? Я и не собиралась кричать! Будто бы до этого не хватило его кровожадных угроз!
К этому моменту глаза уже достаточно привыкли к темноте, и я могла не только по голосу различить красавца-раба, но и идентифицировать склоненное надо мной лицо.
В голове не укладывалось, как он сбежал с фермы Люции?! И зачем?! Его же убьют за то, что посмел сбежать! С этим все обстояло максимально строго! Побег — смерть.
И что он хочет от меня? Зачем пришел? Отомстить жестоким хозяйкам? Этот вывод напрашивался сам собой, иначе с какой целью мужчина явился с ножом ко мне в комнату.
Жаль, мальчик оказался озлобленным волчонком. Не думала, что так ответит на мое добро и помощь. Впрочем, его можно понять… Как он остался еще в своем уме после всех зверств? Чудо! Я бы свихнулась.
Раб осторожно убрал руку от моего рта, но опасное лезвие не торопился убирать. Не доверял еще.
— Я понимаю твои страдания и боль, поверь, правда понимаю, — хриплым шепотом попыталась успокоить, заставить отступиться от цели. — И мне очень жаль, что все это произошло с тобой. Ужасно несправедливо. Но месть — это не выход. Она не приносит облегчения, увы. Если убьешь — сделаешь только хуже…
Все время пока я шептала, раб покорно слушал и очень пристально смотрел мне в глаза. Как-то слишком глубоко и проникновенно. Будто что-то испытывал в этот момент, но что именно: сложно сказать. Я не обладала даром телепатии. Однако мои слова явно возымели на него эффект.
В конце концов, по окончании длительной борьбы с собой, он усилием воли отнял нож от моей шеи. Похоже, ему невероятно сложно довериться кому-то и это было понятно.
— А кто сказал, что я хочу убить тебя? — задал он каверзный вопрос с легкой насмешкой. — Я этого напротив очень не хочу делать.
Его слова разнились. Он то угрожал, то не хотел причинять мне вреда?
— А что же ты хочешь?
В эту минуту, наверное, я могла предпринять попытку бегства, позвать на помощь. Ведь раб ясно дал понять, что не хотел мне навредить. Но что-то внутри (жалость ли?) не позволило мне