Юлия выдавала свои заключения на крафтовой, слабо отбеленной бумаге. Силиверстова взяла верхний листок: в правом нижнем углу был еле заметный логотип «Мего».
Листок выпал из рук и, медленно планируя, приземлился на пол, легко скользнув под ножку стола, около обведенного мелом силуэта. Полина потянула за угол бумаги и вместе с ним вытащила небольшую золотую палочку в виде буквы Г. Может, конечно, и не золотую — «желтого металла», как написали бы в детективах. Совсем крохотную. Поля взяла пластиковый пакетик и аккуратно опустила туда находку. Потом погладила стол, дотронулась до полок, как бы прощаясь, в последний раз огляделась и решительно вышла из кабинета. Теперь доложит Михальчуку, что была, мол, у Холодной, но ничего не нашла.
Из своего закутка она позвонила Хлопонину.
— У меня столько новостей, — сообщил Игорь. — Ты уже дома?
— Нет, работаю. Я тут кое-что нашла.
И Полина рассказала про найденную Г-образную штучку.
— Помнишь, я тебе рассказывала, что следователь мне показывал кусочек золотой пластинки? Они его нашли у Юлии Павловны в кабинете. Так, может, это части одного целого?
— Сфотографируй эту вещицу и постарайся нарисовать пластинку, которую тебе показывал Потемкин. И сбрось мне.
Очень скоро Хлопонин перезвонил:
— Мне кажется, я знаю, что ты нашла. По-моему, это кусочек запонки.
— В смысле?
— В смысле мужской запонки. Ты их видела когда-нибудь?
— Ну да, видела. Только я себе представляла их как-то по-другому — такие круглые, с бриллиантами. Но при чем здесь эта полоска?
— А это обратная сторона. Там, где запонка крепится, — пояснил Игорь.
— Ты хочешь сказать, что это запонка убийцы?! — Полина приглушила голос и с тревогой посмотрела по сторонам.
— Необязательно. Мало ли кто мог обронить. Но обладатель этого аксессуара был в кабинете Юли.
— Тогда это Вавилов. Потому что он носит запонки, — уверенно сказала Поля.
— Запонки носит не только Стас, — усмехнулся Хлопонин.
— А ты многих таких знаешь?! Я лично только одного. Давай отдадим находку в полицию, расскажем им все про Вавилова, и пусть они разбираются.
— И что это даст? Спросят его, он скажет: мол, да, заходил, по делу, Холодная делала отчет по «Кардиналу». И все. Да и потом, я пару десятков франтов знаю, которые манжеты запонками застегивают. Например, Роберт, который Берц. Ты что, не замечала? Ладно, это не телефонный разговор, поговорим об этом дома.
«Не замечала», — пронеслось в голове Полины, но додумывать мысль она не стала. От этого «дома» у нее в животе запорхали бабочки. Она выключила свет и поспешила домой.
Глава 49
— Ой, Полька, ну что ты так долго-то?!
— Доделывала работу. Ты же знаешь Михальчука. Кстати, хотела у тебя спросить, а у нашего Борисыча есть семья? Или он один живет?
— Знаю, что несколько лет назад у него умерла жена. Дочка замужем, живет отдельно. По-моему, они не общаются. Что-то такое Камнева говорила, а она же у нас справочное бюро. А зачем тебе?
— Да просто он какой-то недосмотренный. Жалкий.
— Это Борисыч жалкий?! «Что, работы нету, так я подкину», — пробасила Тоня, пародируя Михальчука.
Полина улыбнулась:
— Ладно, проехали. А вы с Николаем смогли разузнать что-нибудь?
— Да, кое-что узнали. Давай скорее мой руки, садись ужинать.
Поле было так тепло и уютно: вокруг нее хлопочет Тоня, скоро придет Игорь, дома чисто, вкусно пахнет. Это напомнило ей то беззаботное время, когда она жила у бабушки.
Мама была слишком занята собой и работой, и воспитывать ребенка у нее не было никакой возможности. Поэтому Поля обитала у бабули. И вот именно тогда она испытывала такое же чувство — чувство защищенности. Утром бабушка будила ее сначала в садик, потом в школу. Пока Поля завтракала, Раиса Афанасьевна хлопотала на кухне, наливала чай, раскладывала по розеточкам варенье и все время гладила ее по голове. Вот пройдет мимо, рукой по Полиным волосам проведет и дальше хлопочет. Хорошо было, ее любили. Все закончилось в одночасье. Бабушка умерла, и все прекратилось. И любовь, и уют, и защита.
— Я ужинать пока не буду, скоро придет Игорь, тогда вместе и поедим.
— Договорились, — улыбнулась Антонина. — Ой, чувствую, придется мне съезжать как можно раньше. Нет, правда, Полин, пора и честь знать, а то Игорь…
— А что Игорь? Знаешь, у Чернышевского есть «теория разумного эгоизма». Ты делаешь хорошо другому, при этом одновременно и себе. Так и я. Ты живешь у меня, я делаю хорошо тебе, но в то же время у меня самой прямая выгода. — Полина вымыла руки и медленно вытирала их полотенцем.
— Это в чем же? — спросила Тоня заинтересованно.
— Ну, во-первых, давно мечтала о домработнице, да еще бесплатной.
Тоня хмыкнула.
— А что?! Прихожу домой, а там настирано, наготовлено, наглажено… Во-вторых, мне с тобой веселей. А в-третьих, пока ты у меня живешь, мои отношения с Игорем не зайдут слишком далеко.
— Не поняла… — протянула Антонина, — ты что? Тебе Хлопонин не нравится?
— Да нравится, очень нравится. Но какой-то червь сидит внутри. Я боюсь, что, как только наше общее расследование закончится, закончатся и наши отношения. Поэтому я и хочу немного подождать.
Тоня молча налила чай, добавила лимон, мед. Поставила чашку перед подругой и опустилась на стул.
— Вот ты говорила мне, что изменилась. Что теперь ты не живешь прошлым. А на самом деле ничего не поменялось.
— Почему? — возмутилась Поля. — Что ты такое говоришь? Я думала, ты меня понимаешь. И про туфли тебе рассказывала. Что они перевернули мою жизнь. И про Одинцова рассказывала, что я с ним рассталась — именно сейчас по-настоящему рассталась.
— Знаешь, ты мне напоминаешь женщину, которая все время ела подпорченные бананы, хотя у нее были свежие. Но подпорченные надо же было доесть. Вот так всю жизнь и не пробовала хорошего качественного банана.
— А при чем здесь… — начала Поля.
— Да при том, что ты все равно боишься жить полной жизнью! Боишься, что вдруг тебя бросят в будущем, поэтому лучше быть несчастной в настоящем.
— Да, боюсь, что в этом такого? Ты тоже этого боишься.
У Полины от обиды дрожал голос. Как же так, ведь у нее все по-другому: и одежда, и прическа, и настроение… Она смогла противостоять маме, отказала Одинцову, у нее появились подруга и Игорь.
— Полин, да не в этом дело. Любой человек побаивается. Но одно дело просто бояться, а другое — бояться, но делать. Не все ли равно, что