Скажем, мы помним тот факт, что за поцелуй таволетты можно было получить папскую индульгенцию (по-немецки она называется Kusstafel[8]), но все равно остается вопрос – откуда вообще взялся поцелуй образа? Даже если речь идет о правиле приличия, о ритуальном действии, мы все равно будем задаваться вопросом об историческом и неисторическом происхождении такой практики. Мы все еще желаем узнать, какая мотивация, какие душевные порывы были оформлены в такой обряд. Предмет изучения – анализ глубинных истоков такой практики, а не внешнее проявление.
рис. 5. Фра Анджелико, «Оплакивание Христа» (ок. 1440 года)
Не стоит забывать, что та же функция, аналогично таволетте, приписывалась ряду других изображений, начиная от «Оплакивания Христа» Фра Анджелико (рис. 5), которая висела в маленькой часовне Санта Мария делла Кроче аль Темпио во Флоренции (где осужденный слушал свою последнюю мессу), до картин Беноццо Гоццоли «Снятие с креста» и нескольких других художников XVI века (которые осужденный наблюдал на пути к эшафоту)14. На всем пути от камеры смертников вплоть до самой плахи были размещены образы – в надежде, что afflitto, по крайней мере, получит наставление и утешение. Разумеется, позже предоставление таких образов стало лишь укоренившимся обычаем, но, как и в случае с изображениями в спальнях, мы не можем просто так оставить этот вопрос.
IV
Очевидно, что сейчас картины и скульптуры не имеют для нас такого большого значения. Или имеют? Возможно, мы подавляем такие вещи. Но бывали ли они когда-нибудь? Возможно, случаи, которые я привел – это не более чем некоторые традиционные идеи, выданные за эмпирические отчеты. Если верен первый ответ, то мы должны более внимательно изучить вопрос подавления. Если верен второй ответ, то нам следует рассмотреть взаимосвязь между традицией и верой с большей точностью (поскольку большинство рассказчиков, по-видимому, верили в то, что они излагали).
Существует множество исторических и этнографических свидетельств влияния изображений. Но как же оценивать материал? Какой статус мы должны присвоить подобным сообщениям? Давайте скажем, что доказательства эффективности могут быть сформулированы только в терминах клише и традиции, и что об этих клише и традициях мы знаем все меньше и меньше. Некоторые из них мы сохраняем: например, веру в то, что взгляд хорошо написанного портрета следует за наблюдателем по комнате. Другие мы утрачиваем: например, убеждение, что изображение красивого обнаженного человека, расположенное в спальне, благотворно повлияет на потомство, которое будет там зачато. Это вызывает другой вопрос: вопрос о связи между условностью традиции и убеждениями, а затем и поведением. Что, если традиция в культуре врастает в сферу природного, так что клишированные представления об изображениях действительно могут провоцировать поведение, соответствующее условиям клише? Повторяйте идею достаточно часто, и она может (но не обязательно) лечь в основу действия. Но как натурализуются традиции? И что мы имеем в виду, когда говорим, что они это делают?
Возможно, изображения больше не работают так, как я описывал вначале, именно потому, что контексты настолько различны. Как же, однако, определить, до какой степени контекст обусловливает реакцию? Если он обусловливает ее всегда и полностью, тогда мы должны оставить поведение и эмоции за пределами сферы познания; но прежде чем мы это сделаем, рассмотрим другую сторону медали.
Великие иконоборческие движения в Византии VIII–IX веков, Реформационной Европе, во время Французской революции и Русской революции хорошо изучены. Со времен Ветхого Завета правители и народ пытались избавиться от изображений и уничтожить определенные картины и скульптуры. Каждый может привести пример подвергшегося нападкам образа; каждый знает по крайней мере об одном историческом периоде, в который иконоборчество было либо спонтанным, либо узаконенным. Люди уничтожали изображения по политическим и теологическим мотивам; они разрушали произведения, которые вызвали их гнев или стыд; они делали это спонтанно или потому, что им приказывали это сделать. Мотивы подобных действий обсуждались и продолжают обсуждаться бесконечно, что вполне естественно. Но в каждом случае нужно исходить из того, что это всегда некий конкретный образ – в большей или меньшей степени – вызывает у иконоборцев такой гнев. Это можно заявить наверняка, даже если мы станем утверждать, что изображение разбивают, сносят, уничтожают потому, что оно служит символом чего-то другого.
Историки искусства и изображений поразительно осторожны и уклончивы в оценке подоплеки великих иконоборческих движений; и они еще более неохотно признают напряжение враждебности, проявляющееся на явно более невротических уровнях: например, в учащающихся нападениях на картины и статуи в музеях и общественных местах – не говоря уже о частном, скрытном действии, о котором неизвестно широкой публике. Ответом на любой вопрос о мотиве, скорее всего, будет большая осторожность, даже страх, а затем отказ от анализа мотивов нападавшего: «Нападавший и его мотивы нам совершенно неинтересны, поскольку нельзя применять обычные критерии к мотивам человека, который психически неуравновешен». Примерно это утверждает специалист по связям с общественностью, когда какой-либо объект, знаменитый или второстепенный, подвергается нападению в его музее.15
Мы легко соглашаемся, ведь мы не вымещаем свой гнев таким образом на изображениях в общественных местах. Образ – или то, что на нем изображено – может вызвать у нас стыд, враждебность или ярость; но это, конечно, не заставит нас применять к нему насилие, и мы, конечно, не стали бы его уничтожать. Или стали бы? Никто не может ответить на этот вопрос с полной уверенностью. По каким бы то ни было причинам – напрямую связанным с изображением или нет, или же с тем, как оно выглядит, что оно собой представляет, или с общим эмоциональным состоянием, в котором мы можем находиться, а можем и не находиться, – мы осознаем в себе потенциальную возможность такого действия. Мы все можем признавать, что между видами поведения, проявляемыми иконоборцами, и «нормальным», более сдержанным поведением очень тонкая граница. И хотя обычно мы предпочитаем считать такие поступки ненормальными, пресекать их, все же мы распознаем смутные признаки антипатии и вовлеченности, которые выходят из-под контроля у иконоборцев. Проблема, которая возникает перед нами – это подавление.
V
Вернемся вкратце к Джованни Доминичи. Отрывок, в котором он настаивает на благотворном воспитательном воздействии картин и скульптур, завершается – для нас несколько неожиданно – выражением одного из фундаментальных страхов всего искусства и, по сути,