В целом, раз уж мы заговорили об этом, отношения де Голля с руководителями западных союзников, Черчиллем и Рузвельтом, были весьма сложными. Черчилль, по преимуществу и запустивший проект Сражающейся Франции, то и дело приходил в ярость от неуправляемости французского генерала, его упорного обыкновения исходить в делах и заявлениях из прошлого или будущего, сколь угодно великих, а не из сумрачного и скромного настоящего. Рузвельт же и вовсе относился к де Голлю откровенно плохо, считая его опасным авантюристом, который скорее мешает, нежели помогает вести войну серьезным людям. Тем не менее после многочисленных сложностей, даже унижений (самое большое, конечно, имело место 4 июня 1944 года, когда де Голль был вызван Черчиллем в Лондон. Британский премьер заявил о предстоящей высадке союзных войск в Нормандии и вместе с тем – о поддержке линии Рузвельта на полный диктат воли США. В проекте обращения, написанном генералом Дуайтом Эйзенхауэром, французскому народу предписывалось выполнять все предписания союзного командования «до выборов законных органов власти»; в Вашингтоне деголлевский Комитет не считали таковым. Де Голлю дали понять, что в его услугах не нуждаются), Франция, к немалому удивлению немцев (вспоминаем известную фразу, приписываемую Кейтелю «Как, и французы тоже?» во время подписания капитуляции Третьего Рейха), да даже и самих французов, вошла в состав держав-победительниц.
Причем не вообще, а ключевых – и на этом основании удостоилась места в Совете Безопасности ООН, а также оккупационной зоны в Германии. Немалую роль здесь сыграл Советский Союз и стремление Сталина частично уравновесить в Западной Европе все более монолитный англосаксонский блок мощным независимым государством. Французы, даже де Голль, ощущали, что все, что им было дано в 1945-м, – это несколько на вырост. Требовалось срочно подтверждать статус, продемонстрировать величие Франции, о котором так много говорил генерал. Но как это сделать? Экономические потери страны после оккупации и боев 1944 года были весьма значительны. Настолько, что отказаться от экономической помощи США в рамках плана Маршала французское правительство не могло. А в ответ, как мы знаем, нужно было расплачиваться политической лояльностью. Франция оказывается вынужденной при еще недавно подчеркнутой воле к самостоятельности входить в разнообразные интеграционные проекты: военные, в частности НАТО, а также хозяйственные (в том числе с восстановленной в виде ФРГ Германией – своим многолетним, можно сказать, вековым врагом). Французская армия испытывает жесткую зависимость от вооружения английского и особенно американского производства. Парижем быстро берется последовательный и твердый (до сегодняшнего дня доживший) курс на военно-промышленную автаркию, способность обеспечить себя любыми современными видами оружия. Но для достижения столь амбициозной цели требуется время.
Вот и выходило, что державность можно было демонстрировать только в колониях. Сперва это казалось достаточно легкой задачей. В самом деле, неужто Франция настолько ослабла, что не сможет проучить горстку бывших на службе у японцев или скрывавшихся до последнего момента от них в джунглях узкоглазых? С другой стороны, наряду с кнутом был предложен и пряник – да какой! Конституция IV Республики определяла новый статус для колоний в рамках так называемого Французского союза. Согласно статьям 63–72 отныне государственное образование, включающее в себя и саму Францию, управлялось так.
Президентом Французского Союза являлся Президент Французской республики.
Верховный Совет (Haut Conseil) состоял из представителей французского правительства и государств-членов. Он помогал французскому правительству в вопросах, связанных с Союзом.
Наконец, Ассамблея Французского Союза (Assemblée de l' Union), где половину составляли представители Французской метрополии, другую половину – представители заморских департаментов, заморских территорий и ассоциированных государств.
Казалось бы, схема действительно новаторская, ничего подобного в мировой истории колониализма не было. Однако французы допустили весьма серьезный промах. Если некогда британские доминионы давали возможность жителям той или иной колониальной территории, пусть и не абсолютно до конца, но в значительной степени, управлять собой, то система Французского союза предоставляла право всем частям государства частично влиять на его общий курс, однако как раз в том, что касалось реальной жизни, текущего управления на местах, меняла не столь уж многое. Выяснилось самым драматическим образом, что жители колоний, причем таких разных, как Вьетнам или Мадагаскар, не желают делить ответственность за будущее Великой Франции, но твердо намерены взять в свои руки собственное.
Вообще, так же как и у остальных колониальных держав, у французов ломается баланс доходов и расходов в колониях. Послевоенная Франция, даже и при большом желании, была неспособна единолично обеспечить всем необходимым свою громадную державу. Иными словами, внешних игроков так и так необходимо было впускать на внутренний рынок. Оказывали свое влияние продавливаемые США глобальные перемены в мировом хозяйстве. У французов были силы на то, чтобы вести одну или даже несколько сразу войн в колониях, одерживать там победы (впрочем, порой и поражения терпеть тоже), но не на то, чтобы добиться устойчивого контроля везде и всюду. Слишком много точек полыхало или готово было загореться одномоментно. Это чем-то напоминало проблемы Римской империи в ее противостоянии с варварами: объединившись, несколько охраняющих Лимес легионов были способны одержать верх практически над любым врагом. Вот только предельно затруднен и практически невозможен был сам маневр как таковой: сдвинься с места, чтобы парировать один кризис, и там, где ты только что стоял, начнется другой.
Не получалось и «подкупить» колонии, или как минимум их элиты, обещанием устойчивого экономического развития с Францией в роли локомотива. Это теперь мы знаем, что судьба обретших независимость государств, особенно африканских, оказалась почти повсеместно незавидной. В начале 1950-х годов перспектива виделась совершенно иначе. В колониях имелись богатые запасы сырья, ресурсы, которые сейчас приносят по большей части доход крупным корпорациям метрополии, а в будущем, светлом, независимом завтра могут быть национализированы и начать давать профит уже государственному бюджету, а далее, через систему распределения, – всем. Во многом именно господство этой схемы в умах было причиной популярности в обретавших самостоятельность колониях социалистических, а вернее квазисоциалистических, идей. Чертовски далекие от научного марксизма (да и откуда бы взяться в той же Африке его знатокам?), эти идеи сырьевой ренты были утопическими, реализовались в силу целого