— Довольно суеты, господа, — отрезал он. — Приведите человека в чувство и освободите здесь место. Дышать ему дайте, не стойте толпой.
Голос прозвучал властно, и лавка, ещё секунду назад гудевшая беспорядочным шумом, начала подчиняться, будто все только и ждали команды. Несколько мужчин сразу же наклонились к лежащему, приподняли ему голову, плеснули на лицо воды из жестяной кружки.
— Осторожнее, судари, осторожнее… — пробормотал лавочник, нервно теребя свой жилет. — Только бы не умер у меня в лавке, Господи, помилуй…
— Не умрёт, — отрезал Михаил Аполлонович. — Но дайте ему воздуха.
Толпа отступила ещё на шаг, и в освободившемся круге стало легче дышать даже мне. Человек на полу едва заметно шевельнулся, губы его дрогнули под усами и густой бородой, но глаза оставались закрытыми.
— Слаб он, ваше превосходительство, — заговорил старик. — Давно хворает. Вон, весной ещё лежал Устин, не вставал почти…
— Истинно так, — подхватила пожилая женщина в тёмном платке, прижимая руки к груди. — Ему бы хинину… Хинин бы ему надобен. А не то хворь так и доест мужика.
Михаил Аполлонович мгновенно повернул голову на голос, будто услышал готовое решение.
— А? Хинин, говорите? — переспросил он.
— Так точно, ваше превосходительство, — поспешно ответила женщина. — От горячки ему всегда помогал. Да ведь дохтур ему сказал ещё лечиться, а что ж…
Михаил Аполлонович не стал разбираться, что ещё она пытается ему сказать. Лютов-старший был человек решительный.
— В аптеку, — командовал он. — Немедленно.
Сам Михаил Аполлонович уже направился к выходу.
Толпа не последовала за нами, однако я чувствовал, как десятки взглядов провожают нас через витрину и открытую дверь. Все шло ровно по тому плану, который я держал в голове и которому посвятил первую половину дня.
До аптеки было рукой подать. Мой старый знакомый Янов вышел из-за стойки сразу и поклонился ровно так, как требовала вежливость, но не более. На нём был чистый тёмный сюртук с накрахмаленным воротник.
— Чем могу служить, господа? — спросил он.
Михаил Аполлонович властно распорядился:
— Нам необходим хинин, и немедленно.
— Сожалею, ваше превосходительство, — ответил аптекарь. — Хинина нет.
Михаил Аполлонович недовольно нахмурился.
— Вы, вероятно, не расслышали, — сказал он. — Нам нужен именно хинин.
— Хинина в наличии нет, — повторил аптекарь.
— Как нет, если я сам видел бумаги, в которых сказано: лекарство имеется, — возмутился Михаил Аполлонович, демонстрируя привычку чтить бумагу как саму реальность.
— По ведомостям, вы правы, имеется, — согласился аптекарь. — В наличии жн препарата нет.
— Однако… Так где его можно получить? — спросил чиновник уже без прежней уверенности. — У кого он имеется? Куда следует обратиться?
Аптекарь дашь развел руками.
— Нигде, ваше превосходительство. Поставка давно не приходила. Мы ожидаем распоряжений.
— То есть… — начал Михаил Аполлонович и замолчал.
Правый ус его, густым завитком переходящий в бакенбарду, шевельнулся будто бы сам по себе.
— Помочь ничем не могу, — закончил аптекарь за него.
Михаил Аполлонович обернулся туда, где за нашими спинами, в лавке, наверняка ещё лежал тот горожанин. Аптекарь, сложив руки перед собой, просто молчал.
— В больницу его надо бы… — наконец, заговорил Михаил Аполлонович.
От толпы, оставшейся в магазине, сразу же отделились и потекли за нами в аптеку трое или четверо. Зашли они за нами и в аптеку, ведомые любопытством, будто чужой волей, шагнули теперь и снова на крыльцо.
— Да… толку-то, — отмахнулся средних лет мужик, потирая сапог о штанину.
— Не говорите, до утра больной не доживёт, коли туда попадёт… — последовал комментарий от дородной дамы, весьма споро за нами поспешавшей везде.
Михаил Аполлонович весь аж ощетинился и повернулся к говорившим, а потом уставился на меня и своего сына.
— В больницу! — распорядился он. — Немедленно.
Пока мы шли обратно, чиновник начал сыпать указаниями — велел ловить прямо сейчас экипаж, чтобы отвезти в больницу упавшего, и изыскать носилки.
Через несколько минут мы вернулись в лавку, а Алексей Михайлович уже ухитрился поймать извозчика, который теперь ожидал снаружи.
— Осторожнее, братцы… поднимайте, — распоряжался Михаил Аполлонович мужиками.
Как видно, пределов лавки они ещё не покинули, и только ли из человеколюбия, никто знать не мог.
— Благодарствуем, ваше превосходительство, — шепнула одна из женщин, перекрестившись.
— Благодарствуем… — повторил кто-то ещё.
Больного осторожно подняли и уложили на носилки, тоже быстро нашедшиеся. Дверь распахнули настежь, больного вынесли на холодный воздух и начали укладывать в повозку.
Мы вышли на улицу вместе с носилками.
Михаил Аполлонович шагал рядом молча. В его лице смешались раздражение, озабоченность и какое-то новое сомнение, правда, ещё не оформленное в слова. Я понимал, что сейчас не время говорить, и потому не спешил нарушать эту молчаливую сосредоточенность.
— Едемте! — распорядился Михаил Аполлонович, усаживаясь в экипаж. — Быстрее! Я лично должен досмотреть, чтобы человека приняли подобающе.
Мы с Алексеем Михайловичем уселись в повозку следом. Извозчик тронулся. В кармане у меня лежал документ, сложенный вдвое, и я вынул его.
— Михаил Аполлонович, ознакомьтесь, прошу вас, — я протянул лист чиновнику.
Михаил Аполлонович взял его и бегло скользнул взглядом по строкам, но я сразу понял, что слова не достигают его внимания. Глаза его задержались на бумаге лишь на мгновение, после чего он кивнул, не поднимая головы.
— Да-да. Позже, — только и сказал он.
Лист остался у него в руке, но взгляд его уже снова был устремлён к больному, лежащему на сиденьях.
Доехали быстро. Мы с Алексеем Михайловичем подхватили носилки и помогли вытащить больного из повозки. Михаил Аполлонович, совершенно угрюмый, последовал за нами.
Фонари только начинали разгораться, и в их желтоватом свете лица прохожих выступали из полумрака. Сначала люди просто уступали дорогу, но почти сразу начинали оглядываться, замедлять шаг и перешёптываться.
— Смотрите, это же… — услышал я за спиной приглушённый голос.
— Сам приехал, начальство… ревизия. А ты глянь, не чинится. Людям помогает…
Я украдкой посмотрел на Михаила Аполлоновича, в котором обычный люд видел почти что спасителя. В его осанке появилась особая собранность, словно он вдруг почувствовал на плечах невидимую тяжесть чужих ожиданий.
— Благодарствуем, ваше превосходительство, — раздался голос справа, и к нам шагнул пожилой мастеровой в засаленном кафтане, снимая картуз и неловко сминая его в руках. — Не оставили человека на погибель.
Михаил Аполлонович на мгновение остановился.
— Помочь ближнему — долг всякого, — бросил он. — Это не вопрос чинов, любезный.
— Правильно сделали, что решили лично вопрос решить, — поддержал другой голос. — А то у нас иной раз и до больницы не довезут, всё бумажки да разрешения ищут.
Я почувствовал, как рядом едва заметно вздохнул ревизор, но он промолчал, а Михаил Аполлонович уже