Старика Лукача обуревала идея починить башенные часы. Об этом в повести говорится так: «Лукач установил, что люди в селе никогда не знают, который час. Словно в темном лесу ощупью пробираются… Одним словом, у времени нет хозяина». Строптивый старик вовсе не имел в виду символику времени, образ эпохи. Но всем ходом повести автор подводит читателя к выводу, что новая жизнь выпрямляет человека труда, делает его, проведя через испытания и тернии, хозяином времени в важном, историческом смысле слова.
Время как историческая категория — одна из серьезнейших закономерностей современной прозы, занятой проблемами человека и общества. В движении и развитии жизни просматривает художник новые связи, чреватые рождением нового качества. Правда фиксации современности, настоящего, становится в этой системе координат времени очень существенным мерилом историзма литературы. Ведь непрерывна диалектика развития человечества, его идеалов. В повести «Смерть Ипу» герой размышляет о людях, только что осудивших Ипу на смерть: «…Они пережили воображаемое теперь и наперед, и, значит, будущее — смерть Ипу — стало для них прошлым». Он хочет с горечью подчеркнуть их короткую память — только что они обещали Ипу все, что бы он ни пожелал, и уже отрекаются от своих даров, хотя он готов спасти их жизнь. Если время стирает черты настоящего так быстро, то где гарантия устойчивости человеческого опыта! Если границы времени столь зыбки, то охранить ценности духовные можно, лишь признав их долговременность и как бы «общечеловечность». Ипу, например, просто исключение в мире пошлости и расчета, когда умоляет людей говорить правду, как бы она ни была ему неприятна («это по мне — когда люди не прячут мыслей»). Он боится слов, не заряженных смыслом (само прозвище «Ипу» выводило старика из себя именно потому, что оно «ничего не значит»).
Правда сопряжена со страданиями, борьбой, пониманием происходящего. Так, на штабной карте, которую развернул полковник перед разведчиком («Итог» Л. Фулги), «аккуратно вычерченные …линии таили в себе смерть, которая свободно разгуливала меж позиций, издевательски скаля зубы. Человеку непосвященному эти линии мало что говорили и не давали никакого повода для отчаяния».
Есть слова, как бы выражающие нечто, но за их «реальностью», их «смыслом» нет правды искусства потому, что нет выстраданной идеи, нет драматизма реальной жизни. С какой нескрываемой иронией описывает Титус Попович скучное занятие мальчика, которому ханжи «воспитатели» поручили сочинение на тему «Наш дом. Наш очаг». С зевотой перечисляет он стол, шкаф, стулья, игру по вечерам в домино и… картину, на которой изображен Христос, плачущий кровавыми слезами… Мир пошлости и мир понимания и страдания выступают тут как антиподы вечные и непримиримые. Книги, с показным смирением отмечает в своем сочинении мальчик, «всегда чему-то учат: как вести себя, как думать, как растить детей»… Увы, мы уже поняли: такие книги — лицемерное продолжение игры взрослых святош в неправду, и всякая юность — это возмездие, как сказал Блок, многократное возмездие!
Задумывается над ролью художника в новом обществе герой повести С. Титела «Возвращение». «Как вести себя, как думать…» Он живописец, подавал надежды. Но что-то не складывается у него в жизни. И, оставив учебу, он ведет полубогемное существование, нуждается, внутренне опускается, и только к концу повествования какой-то просвет в тучах намекает на возможный добрый исход, «возвращение», как говорит автор… Но к чему? К искусству. Если к самому началу своего внутреннего поиска, где были честолюбивые замыслы и юный запас сил, то герой, видимо, придет в тот же тупик. У подобного пути «поисков» себя, какой прошел герой повести С. Титела, — неумолимая, увы, всегда повторяющаяся логика… Поиски идут ощупью, в разных направлениях. Молодой человек с невыработанными методами общения с миром все свои надежды возлагает на художественные способности — этим ключом, полагает он, открывается все. Но ощущения становятся заменой познания окружающего. Чувства, ослабленные неуверенностью и отсутствием цели, швыряют его по волнам жизни, а берег, на который выносит его цепь случайностей, оказывается пустынным, без всякого эха… Выходит, мало знать, как снег впитывает розовый и голубой тона, мало мечтать написать белых коней на красном фоне, взметнувшихся, как птицы. Надо познать мир и сильно пожелать взметнуться птицею или конем над силой привычек, инерцией, слабоволием, незнанием!.. Штефан (так зовут художника) был достаточно проницателен, чтобы понять, что жизнь уже начала проходить мимо, что у него не было ни одной подлинной страсти, «а значит, не в чем исповедаться; ни одной раны, а значит, нет нужды во врачевании». Осколочная жизнь, полная до краев разговорами, векселями, суждениями о чужом искусстве, не подкрепленными прочными, лично выношенными критериями, — все это дань моде, черты молодежи, той ее части, что оказалась в стороне от подлинного течения времени, главного стержня его! Крен в сторону «служения искусству» и только искусству — это форма инстинктивной страховки от вакуума, который поджидает свои жертвы — духовный, сытый самим собою вакуум.
Повесть С. Титела написана в кинематографической манере — кадры сменяются один за другим. Наплывы произвольных ассоциаций и воспоминаний: краски, звуки, встречи, случайно подслушанные разговоры… Как нельзя лучше отражен в этой манере и композиции тот неустойчивый, разбросанный, самоопровергающий мир становления души молодого человека и — пусть пока слепая — острота ощущений одаренной личности.
Начинающий писатель, герой повести Ф. Нягу, тоже поначалу разминулся с новой жизнью. Не созрев духовно, не имея повода проверить свою отзывчивость к людям, не любив, наконец, по-настоящему, он хочет прийти к призванию своему через журнализм, торопясь регистрировать внешнее в жизни, прежде чем научится жить и что-то понять в ней. Самим рисунком сюжет повторяет по-молодому задорный и взбалмошный характер «учителя» Черната, проклинающего день и час, когда вместо редакции его «загнали» в заброшенное село. В нем все бунтует, но его покоряет природа. Акварельными мазками пишет Ф. Нягу рассветы и закаты, давая читателю ощутить вкус домашнего дымка и запаха свежей летней ночи. Ф. Нягу, видимо, с удовольствием «позволяет» своему герою ощутить матовость виноградной лозы, покрытой инеем, «молочный пар»,