— Не тронь, — сказал отец.
— Я одну, — заныл Санёк.
— Они горячие. Обожжёшься. Потом.
— Ах ты, фашистская морда! — выругался Ширяшкин.
Санёк поглядел на своего старшего товарища с удивлением. На кого он так ругается? Ведь он глядел в окно, а там нет никого. Может, имел в виду того, кто снаружи с палкой? Происходило что-то не совсем понятное.
Самолёт резко наклонился, и Санька вдавило в отца.
— Правильно! — одобрил отец чьи-то действия. — Надо прятаться в облака. Молодец!
Санёк не понял, кто молодец. Может, Ширяшкин?
— Кто молодец? — спросил он.
— Ты молодец. И лётчик молодец. Сиди, сынок, спокойно.
Мама достала пяльцы и занялась своим красным маком.
— А они скоро остынут?
— Кто остынет? — не понял отец.
— Они, — Санёк показал на гильзы. Его очень волновала их дальнейшая судьба. Неужели не удастся взять хоть ту, что под отцовым сапогом? Неужели лётчики всё попрячут?
— Скоро. Посиди, — он потрепал Санька по плечу. — Эх, кролики мы с тобой!
Санёк подумал, что, как только доберётся до Москвы, обязательно нарисует самолёт, полный кроликов. И одного снаружи, с палкой в лапах.
— Сейчас он развернётся и даст нам прикурить, — сказал Ширяшкин.
— Ваши шутки делаются уже несмешными, — сказал отец.
Глаза военной женщины показались Саньку неправдоподобно огромными, а лицо белым, как извёстка.
— Что с нами будет? — Мама прижалась к отцу, её руки дрожали, и иголка с красной ниткой не попадала в мак.
И тут Санёк догадался, что женщины чего-то боятся. Ну чего им бояться? Экие трусихи! И он улыбнулся, показывая свою храбрость.
— Спокойно, братцы-кролики, — успокоил их отец. — Это всего-навсего «рама». Ничего страшного.
— Какая рама?
— Обыкновенная. Самолёт «фокке-вульф».
— Как это — ничего страшного? — удивилась мама. — А если ударит?
— Нет смысла. Да он и сам нас боится.
— Кто нас боится? — влез Санёк.
— Все нас боятся, — отмахнулся отец.
Наверху загрохотало, и снова посыпались гильзы. И только тут Санёк сообразил, что стучит пулемёт, а снаружи нет никого.
За иллюминатором всё затянулось туманом, словно самолёт погрузился в разбавленное молоко. В кабине сделалось темнее.
— Правильные действия, — одобрил отец. — Надо удирать.
— Почему удирать? — удивился Санёк, вспомнив свои бумажные баталии, когда победа неизменно оставалась за русским оружием.
— Потому что наш самолёт не военный. У него малая скорость и слабое вооружение.
Тут Санёк вообще перестал что-либо понимать: как это самолёт не военный, если на нём звёзды и все лётчики — военные?
— Где теперь фашист? — спросил Ширяшкин, глядя в окно.
Однако там уже ничего не было видно.
— Спокойно, — сказал отец. — Это разведчик. У него своё задание.
— Какое задание?
— Обыкновенное. Фотографирует объекты. Ему, повторяю, гоняться за нами и вступать в бой нет смысла. Бояться надо свободных охотников. Те бандиты. Летают парами и сшибают всех встречных. Впрочем, и этот бандит.
Самолёт долго шёл в облаках. В кабине было сумрачно, будто задвинуты занавески. И только белело лицо военной женщины.
Но вот посветлело, и сквозь разрывы облаков ударило солнце.
— Где бандит? — поинтересовался Ширяшкин, глядя в иллюминатор.
— Успокойтесь, — посоветовал ему отец.
— А если б он ударил?
— Тогда б мы, возможно, не слышали вашей болтовни.
Санёк поглядел на сапоги, которые маячили перед ним, — колени стрелка дрожали.
— Вот теперь собирай гильзы, — сказал отец. — Только спроси сперва разрешения.
— Можно взять гильзу? — спросил Санёк дрожащим от волнения голосом. Сказать «гильзы» он не решался.
— А-а? Что? — дёрнулся сапог. — Да бери — ну их все к чёрту!
— Все? — вопросил Санёк, поражаясь щедрости стрелка.
— Все.
И Санёк кинулся их собирать. Ну до чего же гильзы хорошие! Новенькие, не поцарапанные, блестят!
— Где фашист? — спросил Ширяшкин у стрелка. — Может, его подбили?
— Как же! Подбили! — невесело рассмеялся стрелок. — Умирать полетел.
— Если он нас не преследует, то…
— Не отвлекайте! — сказал стрелок. — После войны поболтаем.
— Понял. Молчу. После войны, вечером. Если доживём.
Полковник вытащил свой большой клетчатый платок и принялся вытирать лицо. Со своим секретным пакетом он не расставался. Да оно и понятно — план войны!
— Ну, ты молодец. Джигит! — похвалил отец Санька. — Глазастый парень. В воздушном бою выигрывает тот, кто первым заметит противника.
— Значит, мы победили?
— Считай, что победили: уклонились от боя, сохранили живую силу и технику. Он мог с нами легко расправиться.
— Отчего не расправился?
— Я думаю, что он перепугался не меньше нашего. Ведь мы бы защищались.
— Я не перепугался.
Впрочем, он боялся, как бы лётчики не передумали и не забрали гильзы себе. И попросил их спрятать в сумку. Одну гильзу оставил и долго рассматривал. Потом спрятал за пазуху.
«БРАТЦЫ, ЭТО ГРОБ»
Итак, по-прежнему сияло солнце, и море катило свои прозрачные волны.
— Если бы мы не уклонились от маршрута, то были бы уже в Красноводске, — сказал Степан Григорьевич.
Он достал из сетки с продуктами свёрток, а в свёртке — часы со сбитого самолёта, похожие на тяжёлый металлический стакан, где на донышке чёрный циферблат. Хорошие часы, да только в кармане их не потаскаешь — весят полкило.
— Может, заблудились? — спросила мама.
Толстый полковник кинул план войны на бочку, а сам пошёл в пилотскую кабину, дверь которой оставалась открытой во всё время полёта.
Ширяшкин, конечно, не мог допустить, чтоб пакет валялся без присмотра — так решил Санёк, — и решительно двинул вперёд. Из-под деревянной пробки на бочке шли пузыри, что могло подмочить план и, возможно, повлиять на ход войны. Однако товарищ Санька по охране военных секретов не обратил на это обстоятельство ни малейшего внимания. Разинув рот, он слушал, что говорит полковник. А тот — видно было — сердился и даже кричал, раскрывая рот, полный золотых зубов.
При этом лицо его багровело и на шее надувались жилы.
Ширяшкин воротился на место и сказал отцу:
— Плохо наше дело — бензин кончается.
— Зато фонтан вашего красноречия неиссякаем, — отозвался тот. — Язык вас до хорошего не доведёт.
— Охотно верю — уже довел. Хотя мой язык меньше всего виноват в том, что через пару минут мы будем купаться. И интересно, вода сейчас тёплая или холодная? Как вы думаете? — Он поглядел на женщин. — Вы прихватили с собой купальники?
— Оставьте женщин в покое, — сказал отец строго.
— Я им просто предлагаю надеть купальники. И напоследок чего-нибудь спеть и сплясать. Помирать, так с музыкой!
— Прекратите болтовню! — рассердился отец.
— Ладно. Молчу. Штурман, видать,