— Котенок, что?..
— У нас опять горит. — Я сосредоточенно вглядывалась, пытаясь определить на глазок направление и расстояние до пожара, и даже приопустила стекло и принюхалась: чувствуется ли запах гари?
Не чувствовался. Но даже если бы я его унюхала, что бы мне это дало — не понятно.
— Далеко? С твоей стороны?
— Да черт его знает. С такого расстояния не определить.
— Не чертыхайся! — Строго одернул отец, и тут же обеспокоенно уточнил: — Сильно горит?
Я закрыла окно и тронула машину с места.
— Да нет, пап, не очень.
На полнеба. Похожий на выстрелы треск пожара можно было расслышать даже с закрытым стеклом. Но зачем об этом знать родителям?
— Так что там бабуля? — Легкомысленно спросила я, одним глазом поглядывая на отсветы пожара и осторожно ведя машину.
Отец купился, принял подачу: у меня под шинами хрустел гравий, но я даже сквозь него услышала в голосе отца смущение.
— Послушай, ну она же приводит твоей маме аргументы и доказательства этой своей теории!
Зарево, к моему огромному облегчению, явно становилось меньше, и весьма быстро, — судя по всему, спасательные службы были начеку и вовсю отрабатывали наши налоги.
Я хмыкнула в трубку, вернувшись к разговору:
— Которые наверняка сфальсифицировала сама. Кстати, раз уж ты вспомнил о школе: когда я была в седьмом классе, твоя теща, чтобы скрыть от вас мои прогулы, предоставила в школу справку о моей психической нестабильности, которую собственноручно подделала.
В детстве, кстати, я ужасно обиделась на бабулю, когда узнала об этом, но до того — очень удивлялась внезапной лояльности педагогов.
— Что?!
— Вот именно!
— Но...
— Вот и думай, кому ты веришь!
Папа, не выдержав, рассмеялся:
— Обожаю тещу!
Я вот бабулю тоже обожаю. Но это на своем месте. А на месте папы вряд ли была бы так терпима.
А папа, словно прочитав мои мысли, сказал:
— Понимаешь, Марша, твоя бабушка уравновешивает непростой характер твоей мамы. Не переживай так, правда. Мы отлично ладим — днем миссис Уайт терзает общественные организации Эверджейла, а по вечерам они с мамой могут часами общаться на рабочие и научные темы. Если бы я научился понимать, когда твоя бабушка шутит, я бы, пожалуй, считал, что всё идеально.
— Пф-ф-ф!
— Ты совершенно права, родная. Бабушка такого никогда не допустит!
Не удержавшись, я рассмеялась:
— Пока, пап!
— Пока, милая.
Попрощались мы вовремя: я почти приехала. За разговором с отцом я успела въехать на Пайн-стрит, в этом месте она изгибалась, а сразу за поворотом и был мой дом.
Я вывернула руль, вводя машину в поворот…
— Ох ты ж … — крепко закрученная бранная фраза, которой когда-то научил меня дед-археолог, вырвалась сама.
Зато не чертыхнулась — как и просил папа.
Что ж. Теперь я точно знаю, где именно горело.
Вместо соседского дома с табличкой “Продается” передо мной предстало пожарище — освещаемое светом моего родного фонаря.
И вот теперь вонь накрыла меня: густой, тяжелый смрад, у которого с запахом уютного костра общего — примерно как у детской песочницы и пустыни Негев.
Мотор форда я заглушила еще до того, как успела подумать об этом, и встала на обочине в десятке ярдов от собственной подъездной дорожки.
И кроме меня — никого.
Громко треснуло, темноту над пожарищем лизнул язычок огня, разбавив электрический свет своим отблеском.
Я заставила себя ослабить хватку и разжать пальцы, крепко стиснутые на руле.
Приди в себя, Марша. Ты не трепетная девица, чтобы впадать в ступор там, где надо действовать, особенно когда совершенно понятно — как именно действовать.
Нажимая на кнопки “911” , я сосредоточенно вертела головой, разглядывая картину за окном.
А действительно, где все?..
— Говорит Марша Сандерс. На Пайн‑стрит, дом 17, пожар. Дом полностью сгорел. Ни пожарных, ни полиции. Да, я одна. Да, точно никто не приезжал.
Оператор уточнил детали, пообещал направить по адресу службы, еще раз уточнил, в порядке ли я, — я несколько удивленно заверила, что да, я в порядке, что со мной может случиться? — и завершил разговор.
Щелкнув ремнем безопасности, я порылась в бардачке, ожидаемо там ничего не нашла — ну вот сколько раз говорила себе, что нужно фонарик на всякий случай возить! — и вышла из машины.
Гадостный запах, усиленный и приправленный сыростью земли и снегодождя, стал еще гаже. Хотелось закрыть нос платком или хотя бы перчаткой — но вот незадача, ни того, ни другого у меня с собой не было, как и фонарика.
Я неспешно брела вокруг сгоревшего дома, вдумчиво оглядывая землю между ним и своим обожаемым жилищем на предмет дымов, углей и иных признаков очага возгорания, и думала, что с погодой мне, пожалуй, повезло. Если бы последние несколько дней с неба не срывался то и дело дождь, готовый в любой подходящий момент перейти в снег, еще не известно, не перекинулся бы огонь на соседние строения. А если бы ветер, то и дождь бы не помог: Лейк-Стоун — городок старый, застройка тут примерно конца девятнадцатого — начала двадцатого века, когда про пожаробезопасные строительные и отделочные материалы слыхом не слыхивали. А строения, в основной массе, обветшалые.
И пусть сам мой дом, за который я только начала выплачивать кредит, застрахован, но моя библиотека — нет. И какая страховка возместит утраченные дедушкины книги, которые он подписывал для меня? И уж точно страховая не вернет тематические подборки профессиональной периодики за полтора десятилетия и альбомы фотографий с раскопок, отснятые и отпечатанные лично мной под руководством профессора Уайта.
И раз уж из всех соседей только я живу здесь не наездами, а постоянно, то как ответственный гражданин должна присмотреть за ситуацией до приезда пожарных.
Поэтому я шла и внимательно осматривала подвядшую траву. Признаков возможного распространения огня не наблюдалось. Как, кстати, и следов присутствия спасательных служб: ни отпечатков протекторов на раскисшем газоне, ни следов пожарной пены… Я не ошиблась — я первая, кто прибыл на место происшествия.
Чертовщина какая-то.
Ах, да, папа же просил! Не чертовщина — хрень.
Ладно. Ни мне, ни моему имуществу эти странности, вроде бы, не угрожают. Значит, сохраняем спокойствие и продолжаем обход.
И я мрачно побрела дальше.
Дурацкая ситуация, дурацкая активная жизненная позиция, дурацкая темнота.
Да еще пожар этот, тоже дурацкий, по-прежнему дышал, не