И тут грянул взрыв: я прошелся мимо зеркала. Парня в нем я не узнал сначала, даже испугался, что зачем-то сделали в рамке на столике окно в соседнюю комнату. Я даже проверил столик-зеркало. Отодвинул эту девчачью мебель от стены и рукой провел по пустоте между задником зеркала и обоями – это все же действительно было зеркало.
Но в нем отражался смазливенький парнишка лет семнадцати-восемнадцати, совершенно на меня не похожий! Алло, мне почти двадцать восемь! То, что отражение машет рукой вместе со мной, синхронно корчит гримасы и морщит нос, ничего для меня не доказало. Эти острые черты лица вместо моего широкого, кожа светлее, чем была, нос не сломан (тогда балка отскочила), нет шрама на щеке (от лопнувшего бака), а главное, главное! Мои волосы. Они были серовато-белого, непонятного цвета, отдаленно напоминающие седину, но при этом на свету отражали голубым. Причем это мне точно не казалось. Я как мог искал линию роста волос, но или меня покрасили настоящие мастера буквально пару часов назад, или это мой натуральный цвет. Теперь я сучка. И вот уж не знаю, крашеная или нет, но кто-то точно мог бы быть крашем у небольшой толпы тринадцатилеток.
Еле восстановив штиль, я принял и эти изменения за данность. Разбираться буду позже.
И врать себе тоже не буду. Пусть на поверхности штиль, под толщей воды уже идет землетрясение, которое вызовет цунами.
Успокоили меня наряды. Их я отыскал в шкафу – справа ящики, слева дверцы. Содержимое ящиков: типичный мужской шкаф. Гора черных носков, аккуратно попарно сложенных, несколько брюк и джинс, пара футболок… Это что за нахрен, принт «Tokyo Hotel»?! Та-ак… Выдох. Штиль. Я в глазу бури, и тут нет ветра. Нет ветра, я сказал. Продолжаем. Пара футболок, еще джинсы – порадовало, хоть какой-то беспорядок. Закрыв ящики, я открыл сам шкаф. Пиджаки, фрак (че?) и нечто в чехле. Распаковав чехол, я воззрился на самую настоящую мантию. Черное покрывало с просторным капюшоном и безразмерными рукавами. Накинув его на себя, я неожиданно остался доволен. Выглядел ничего так, необычно – сочетание темных брюк, белой рубашки и угольно-черной мантии смотрелось неплохо. Что-то вроде darkacademy, насколько я понимаю. Но было непривычно. Мне желательно белый халат. Люблю халаты. В нем и синтез провести, и крекинг оценить, и шов сварить, и ночами за чертежным столом не так холодно. Белые халаты моя страсть. Чудом в медицину не угодил.
Но вспоминая жизнь, все шесть с половиной лет на побегушках у доктора Альберта, мне иногда думалось, что лучше бы я попал в мед.
У входной двери и вправду стояли туфли. Настоящие лакоботы с острым носом. Не люблю такую обувь, но меня тут явно не спрашивали. Весь при параде, я покинул комнату.
Коридор. Выглядит стильно и как-то аристократично. Узорчатые обои, небольшие люстры, картины на стенах. Причем последние не сказать, чтобы старомодные – реалистичные пейзажи и натюрморты в стиле импрессионизма перемежались некими кубическими полотнами. Никогда этого не понимал.
Хм. Мысли о конспиративной квартире удаляются. Это место настолько не-конспиративно, насколько можно.
— Пройдемте, – вежливо обратилась ко мне горничная и куда-то пошла. Я за ней.
Мы прошли коридор, свернули и оказались… в другом коридоре. Вот только вместо картин тут попадались окна. За ними – пастораль. Летнее солнце, зеленая подстриженная лужайка, монументальный кирпичный забор, который был ужасно похож на очень маленькую крепостную стену, а дальше – лес. Также благодаря виду я мог понять, что мы находимся на уровне третьего этажа. Еще порадовало, что я тут не один – пока мы шли по коридору, в окно я увидел нескольких работников в обычных спецовках: они стригли и без того ровную траву, ровняли изредка попадавшиеся кусты. Также я увидел пару самых настоящих аристократов. Дама в зеленом платье, выглядевшем как обычное вечернее, шла по лужайке под руку с типичным джентльменом в синем костюме.
Коридор закончился полукруглой залой, откуда было три пути: назад, куда-то вверх по ступеням, и, главное, в лифт. Да, тут был красивый лифт с хромированными створками. Ага, это и была Ломоносовская башня?
Горничная остановилась, а я рефлекторно прошагал еще пару метров, после чего обернулся на нее.
— Поезжайте на лифте. Негоже заставлять Ивана Михайловича ждать.
Полагаю, этот «его сиятельство» и «мессир» являются еще и Иваном Михайловичем. Вот совпадение, а Ломоносова как раз звали Михаилом. Хах, как сын. Вот только временные эпохи не совпадают: тут электрические газонокосилки и раскладные Нокии, а Михайло Ломоносов когда жил-то.
Кивнув странной горничной, я подошел и нажал на кнопку. Лифт тут же открылся. Внутри он выглядел неожиданно большим, будто грузовым, и при этом еще и выглядел отлично: полированный пол под камень, отделка сверкающим хромом и обрамленная в золотую рамку панель. Кнопок три, с подписями: «первый этаж», «третий этаж» и «верх башни». Нажал на последнюю.
Лифт шустро закрылся и пошел вверх. Ехал я порядка пары минут. Че это за башня такая? Какая высота? Не меньше десятиэтажки…
Лифт плавно остановился, без каких-либо последствий. Двери открылись на противоположной стороне, и я вышел в небольшой коридорчик с крайне высокими потолками. Три двери, справа, слева и прямо. Последняя приоткрыта, в нее я и решил войти.
Когда я отодвинул створку, то по штилю снова побежали волны. Это была лаборатория гребаного алхимика. Нет, конечно, доктор Альберт был, ну, как бы сказать, эксцентричным, но тут прямо вообще песня душевнобольного. Огромная комната с четырехметровыми потолками была забита. Стеллажи с книгами обрамляли стены, около окна стоял шкаф с чем-то заспиртованным и зловеще булькающим, на массивных металлических столах стояли полные зеленой жижи реторты, перегонные кубы и небольшие печки странной яйцеобразной формы. В углу я заприметил самогонный аппарат. Посередине зала стояла меловая черная доска в раме на колесиках, вся она была густо исписана непонятными значками, не имевшими ничего общего с химическими формулами и высшей математикой. Начитанность позволяла мне распознать руны из футарка, китайские иероглифы (я их отличаю от корейских и японских) и алхимические символы. Повернув голову, я увидел разобранный механизм: кожух, груда шестеренок и лежащий сверху, разорванный надвое чертеж. Рабочий процесс, видимо. Добило меня то, что на единственной колонне сушились пучки неких трав, которые издавали чудовищно сильный разнородный запах, который я для себя определил