Ничего не было. Чистые, холеные руки.
На мне оказались другие вещи, и это было совершенно не то, что ожидаешь увидеть на себе в лазарете (в лазарете же?) – белая рубашка и черные брюки. Вообще странно, что я жив. Обычно после таких катастроф не выживают. Я же успел заметить, как обломки носа ракеты падают на центр. Меня же должно было похоронить!
Внезапно дверь в комнату отворилась, и вошла женщина. Монументальная, дородная, как и все в этой комнате, слегка за сорок, и почему-то в одежде горничной. Старинной, опять же: белый узорчатый фартук и темное платье в пол.
Я напрягся. Слишком напоминало двадцатый век. Что вообще происходит? Мы снова в той квартире на Гаити?
Женщина молча оценила меня взглядом, и потянулась к поясу. Рука нырнула в незаметный карман, и женщина достала… телефон. Ну слава Богу. Вот только это была раскладушка, вроде какая-то Нокия, ну да ладно.
Пока я оценивал ее телефон, она набрала номер и позвонила кому-то:
— Господин, он очнулся. Выглядит собранным и напряженным, как вы и говорили. Да, помню. Второй и третий, да? Да, господин, помню ваши распоряжения. Не извольте беспокоиться. – в конце разговора, все еще придерживая телефон у уха, она сделала легкий поклон. Театральщина или мышечная память?
И тут меня током прошибло. Она разговаривала на родном мне русском языке!
Окончив разговор и никак не поясняя свои действия, женщина подошла к некоему элементу мебели, чье название я забыл, если вообще знал: низкий столик с парой ящичков, а на столешнице закреплено зеркало. Хм, мебель должна быть, ну, понимаете, стереотипно женской. Не могу представить, чтобы она стояла в комнате парня. И тем не менее, она тут есть.
Из одного из ящиков странного предмета окружения горничная извлекла натуральный сундучок: из темной кожи, с углами, обитыми красной медью. Мне было плоховато видно, но, когда женщина откинула крышку, там рядком стояли какие-то склянки. Действительно, они – взяв две из них, женщина подошла ко мне.
— Прошу прощения, мэм, – осторожно начал я, – Не подскажете, где доктор Уинслоу?
— Не знаю таких, господин, – нахмурилась она, остановившись на полпути к кровати.
— Та-а-ак, а где я вообще?
— Вестимо. В основном поместье, молодой господин.
— А-ага-а, – протянул я, – Ну не Лондон точно. Гаити? Карибы? Австралия? – хотя это не поясняло, почему она говорит на русском.
— Шутить изволите? – еще сильнее нахмурилась женщина и наконец подошла, протянув мне флаконы, – Основное поместье вашего рода, Ломоносовская башня, три сотни километров от Петербурга.
Сначала непонятно почему отлегло. Подспудно я думал, что услышу «вёрсты», или «дни пути», но слышать слова «километр» и «Петербург» было приятно. А потом мне стало как-то не до странных словечек горничной. Рода? Ломоносовская башня?
Какой еще Петербург? У доктора было убежище в России, но только одно, где-то около Красноярска.
— Выпейте, пожалуйста. Вам станет лучше. Ритуал был весьма трудный. Его светлость изволила проводить его в течение полутора суток. Как он сказал, когда вы очнетесь, дать вам тоники из списка. Прошу.
Я перевел взгляд на флаконы. Совершенно одинаковые, в одном прозрачная вязкая жидкость, в другом что-то мутное, синеватое и будто бы немного светящееся. Пить не особо хотелось. Воды бы, это да, в горле пересохло капитально, а вот незнакомые мне растворы, причем без этикеток и подписей как-то не хотелось. Плюс, тут не знают доктора. Кто все эти люди?
— Молодой господин, не пугайте меня, – в противовес словам, горничная подозрительно сощурила глаза, – Выпейте тоники. У вас через полчаса аудиенция с его светлостью.
— Я не совсем понимаю, что это вообще, – с сомнением протянул я.
— Ох, Марк, знаешь же, что я не люблю так делать, – вздохнула горничная, и вдруг рявкнула: – Выпил!
Тело само вскинуло руку и сжало флаконы.
Так-с. Новая информация к размышлению. Я так-то не Марк. Вообще. Совсем. И это резкое движение было на удивление похоже на мышечную память…
А потом я наконец додумался включить логику. Если я тут некоторое время находился без сознания, причем настолько глубоко, что меня куда-то перевезли, переодели и вылечили, то могли бы и убить уже десять раз. Не думаю, что местная прислуга дождалась бы моего пробуждения и попыталась отравить. Звучит тупо. Примем за факт, что препараты в баночках безопасны.
Осторожно посматривая на горничную, я откупорил флаконы. Помимо пробковой затычки, крышки были залиты сургучом с выдавленными цифрами «2» и «3».
Прозрачное зелье немного вязало язык, пусть и обладало приятным сладковатым вкусом. После первого же глотка голова будто бы прояснилась. Синеватое же зелье оказалось острым, как перчик, после глотка взорвалось в желудке и пустило огненную волну по телу. Все последние признаки онемения и нарушения координации как рукой смело. Плюс появились силы и энергия, будто бы я выспался и здоровски отдохнул. Не помню, когда в последний раз чувствовал себя настолько хорошо.
— В шкафу ваша мантия, его светлость приказал надеть и привыкать. Туфли найдете у выхода. Как оденетесь, выходите, я проведу вас к мессиру.
Та-ак. Мессир? В последний раз я слышал это слово… Ну вообще в прошлом месяце, когда смотрел пересъемку «Мастера и Маргариты». Но в повседневной жизни оно не используется…
Это обращение стало какой-то последней капелькой, после чего я совершенно успокоился. Абсолютный штиль в душе. Я буду совершенно пофигистичен ко всей странной фигне, что увижу, и буду впитывать любую информацию. Надо понять, где я.
А понять надо, потому что я стараюсь следить за жизнью в родной стране, и никаких новостей о строительстве Ломоносовской башни я не помню.
Коротко склонив голову, горничная вышла, а я вот встал. Прошелся по комнате. И порадовался, что в душе абсолютный штиль. Так как тело было не совсем мое. Решив проверить это, я начал делать ежеутренний разминочный комплекс – ему меня научил один тибетский монах, в ту пору, когда мы скрывались в горах от особо охреневшего агента правительственной организации.
Ну, как бы… Я все еще считаюсь крепким парнем, все нормально, но рост был будто повыше немного, ноги подлиннее, а мускулы куда-то пропали. Не то чтобы их в том теле было прям много, но в целом своим рельефом я был доволен, а тут… Несмотря на всю полноту сил и полный бак энергии от перечной жижи, я чувствовал некую скованность и бо́льшие мышечные усилия, которые мне надо