На следующую ночь в разведку пошел еще один индеец, он обследовал самый неприступный и крутой склон горы. Вернувшись, он сообщил радостную весть: не видно ни одного солдата. Обрадованные пеоны принялись торопливо собираться в дальнюю дорогу.
Было совсем темно, когда они покинули свою крепость. Хилякаты всех строго предупредили, что малейший шорох может привлечь внимание солдат, поэтому шли очень медленно, стараясь не шуметь. Когда стали спускаться в глубокое ущелье, край угрюмого неба посветлел, близился рассвет. Ущелье, прихотливо изгибаясь, вело к селению, где несколько дней назад разыгрался бой между солдатами и пеонами. Чтобы не попасть в руки врагов, индейцы не пошли по ущелью, а взобрались на соседнюю гору, где, как они думали, их ожидало спасение. И вот ущелье позади, все сразу оживились, заговорили, строй рассыпался, люди разбрелись по склону. Но напрасно они думали, что провели солдат. Немного времени потребуется на то, чтобы они поняли, какую ошибку совершили, оставив крепость.
Занималась заря. Индейцы устали, задыхались от крутого, трудного подъема. С каждой минутой становилось светлей. Дети капризничали, они проголодались, и женщины были вынуждены остановиться и покормить их. Они почти достигли вершины горы, когда раздались сухие винтовочные выстрелы и в небо взвились легкие облачка, окрашенные багровым отблеском восходящего солнца.
Остальное было делом нескольких минут. Отовсюду, как бешеные, неслись солдаты, они не обращали внимания на раненых, распростертых на камнях женщин, они ступали по трупам, их сапоги топтали людей, содрогавшихся в предсмертных конвульсиях. Солдаты согнали уцелевших индейцев и повели их в имение. Индейцы не могли прийти в себя — так неожиданно пролился на их головы свинцовый дождь. Они шли, спотыкаясь, как слепые, не в силах еще понять, что случилось. Женщины смотрели на мужчин безумным, неузнающим взглядом, солдаты казались им злыми духами, пробудившими их от сладкого, мирного сна. У детей горло сжалось от страха, их широко открытые глаза наполнились прозрачными слезами.
При входе в аллею, обсаженную бузиной, индейцы увидели Максику, которого послали в разведку в первую ночь. Он стоял под деревом на цыпочках, подняв вверх широко раскинутые руки, будто хотел сорвать цветок. Нет, Максику не тянулся к цветам, его подвесили за руки, а пальцы его ног чуть касались земли. Одежды на нем не было. Все тело юноши было иссечено шомполами. Когда пеоны проходили мимо; ветви дерева закачались под утренним ветром, и тело Максику медленно закружилось. Женщины в ужасе отворачивались от изуродованного лица Максику, мужчины еще ниже опускали головы. Дети же с интересом рассматривали Максику, они не понимали, что это человек, и решили, что перед ними невиданная кукла.
Артюр-Рэмбо стоял у ворот и неподвижно ожидал, пока солдаты построят перед ним индейцев. Затем он прорычал имя Митмаяны. Она незаметно передала сына какой-то женщине и вышла вперед. Артюр-Рэмбо славился своей силой, его кулак бил не хуже кулака ньу Исику. Одним ударом он сшиб Митмаяну с ног, и уж тут дал волю своей черной злобе. Он яростно топтал индианку, переворачивал ее пинком и вновь принимался топтать и бить. Вскоре лицо Вайры стало таким же, как у Максику.
- Где мой брат? — вопил хозяин, обливаясь потом и с трудом переводя дыхание. — Что ты с ним сделала? — Но неподвижная, окровавленная Вайра не отвечала.
На ночь всех индейцев заперли в сарае, который охраняли солдаты, туда же бросили Митмаяну и Максику. Рано утром построили всех мужчин, связали им руки и погнали по дороге, ведущей в город. Вайра шла в первом ряду. Женщин и детей отпустили по домам, но они потянулись вслед за своими отцами, мужьями, братьями и сыновьями, они не хотели оставаться в селении, они хотели разделить судьбу своих близких. Молчаливой толпой брели они вдоль пыльной дороги.
Весы правосудия в руках имущих
Два дня шли индейцы по горам и ущельям без еды и без отдыха, окруженные двойным кольцом солдат. На окраине города их ожидали мятежники из других селений. Всех индейцев построили в одну большую колонну и во главе с пеонами из «Ла Конкордии» погнали по улицам города. Тротуары запрудили любопытные. Повсюду арестованные видели искаженные злобой лица, поднятые кулаки, сыпались угрозы и проклятия. То и дело раздавались звонкие пощечины и смачные плевки в глаза связанных индейцев. Они двигались, низко опустив головы, сбившись тесно, как животные. Их руки были скручены за спиной одной веревкой, так что передние тянули за собой задних, а задние не давали передним идти быстрей. Внимание городской толпы особенно привлекали Митмаяна и Максику, на их долю выпадали самые страшные ругательства и оскорбления.
-Наверное, она у них была заправилой, — говорили одни, указывая на Вайру. — Недаром ей так разукрасили морду.
- Конечно, — отвечали другие. — В газетах ее называют Митмаяной.
- А это их главарь, — кричали третьи, завидя Максику. — Жаль, что его сразу не прикончили.
Но не все были настроены так враждебно. Женщины, одетые попроще, плакали, глядя на избитых пеонов, а какой-то студент сцепился с упитанным господином, плюнувшим в лицо Митмаяне, тот не остался в долгу и схватил юношу за лацканы пиджака. Студент не смог ответить достойно, ибо двое полицейских повисли на нем и объявили его арестованным.
Тернистый путь индейцев кончился за оградой здания полиции. Тотчас же их заперли в помещении, где за большим письменным столом с пером в руках сидел чиновник, перед ним в образцовом порядке лежали бумаги. Здесь не любили долго разговаривать. Чиновник задавал вопрос, арестованный должен был ясно и коротко ответить, остальное довершало перо, со скрипом рассыпавшее по бумаге бесчисленные буквы. Индейцы не считали нужным что-либо скрывать или выворачиваться. Да, они живьем сожгли хозяина. Это правда. Но ведь этот бандит...
- Тебя об этом не спрашивают, — сухо обрывал чиновник. — Отвечай на вопросы и не морочь мне голову.
Дошла очередь и до Митмаяны, она не пожелала только отвечать на вопросы, ей есть