Кто-то из соседей посоветовал Сабасте обратиться к священнику. Тата священник — милосердный, он посланник бога на земле. Он должен заступиться за нее. Стоит ему только сказать слово. Его слушается все село, послушается и коррехидор. Никто не смеет пойти против воли таты священника. К тому же он сын дона Энкарно, пусть поговорит с отцом. Однако поход Сабасты к священнику, несмотря на ее горькие слезы и мольбы, не увенчался успехом. Бедная вдова с голодными детьми не могли смягчить сердца, которое преисполнялось во время проповедей самыми высокими чувствами. Не во власти священника отменить земные законы, он служитель божий, он послушный сын и не может идти наперекор своему отцу.
В довершение всего в ближайшие три дня нигде поблизости не было базара, и Сабаста не знала, кому продать скот, она вообще не знала, что ей делать, и опять обратилась за советом к соседям. Ей сказали, что скот можно продать перекупщикам. Ну а птица? А корова? Надо было действовать, и Сабаста побежала искать перекупщиков. Нашла только двоих, но и они не захотели покупать волов по дорогой цене. Тогда Сабаста пошла по соседним селениям, но волы были слишком тощими и слабыми, и перекупщики считали, что она запрашивает за них слишком много, хотя и соглашалась уступить.
Через четыре дня, едва только забрезжил рассвет, дон Энкарно, сопровождаемый двумя уже знакомыми Сабасте полицейскими, явился к ней во двор. Полицейские выдернули колья, к которым были привязаны волы и корова, открыли загон, выпустили овец и угнали весь скот. Пока они хозяйничали, Сабаста молчала, а потом расширенными от ужаса, но сухими глазами долго смотрела им вслед. Все. Больше у нее ничего не осталось. Ни волов, ни милых осликов, ни коровы, ни даже самой, маленькой овечки. Сабаста почувствовала, что опустел не только двор; ее душа стала пустой, как кувшин, из которого вылили воду. Вайра смотрела на происходящее, ничего не понимая, не веря своим глазам, но когда стадо исчезло вдали, она громко заплакала. Потом дети собрались в опустевшем загоне, и старший сын сказал:
- Чужие люди забрали и унесли нашего отца. Он не вернулся. Теперь они забрали и увели наш скот. Может быть, они заберут у нас и мать?
Они тесно прижались друг к другу и не играли в то утро.
Последние дни Вайры в горах
Вайра проплакала почти весь день. Она уселась у калитки опустевшего загона и ни за что не хотела уходить оттуда. Мать даже взялась за хворостину, но эта угроза только усилила упрямство девочки, и она заплакала еще сильней; Она рыдала, как человек, потерявший близких. Вайра не дотрагивалась до еды, тарелка, облепленная мухами, стояла в стороне. Ее лучший друг Умана не отходил от хозяйки и, казалось, всецело разделял ее горе. Время от времени он обегал углы загона, разрывал навоз, словно хотел отыскать овец, потом, возвратившись к хозяйке, садился рядом и, вытягивая морду в сторону гор, выл, вторя осиротевшей Вайре.
Сквозь слезы, застилавшие глаза, она видела одну и ту же картину. Вот полицейские выдергивают колья, к которым привязаны волы и корова; вот овцы, испуганные, жалобно блеющие, сбиваются у стен, а полицейские сгоняют их в кучу. Замахиваются своими длинными дубинками на отчаянно лающего Умана... Вот стадо идет по дороге и исчезает в облаках пыли.
Вайра проплакала два дня, до темноты сидя у дверей загона. Потом она немного успокоилась, хотя слезы то и дело выступали у нее на глазах. Она не могла представить себе жизни без овец. Ей снились путаные, обрывочные сны, она видела овец, мать, все было по-прежнему, и вдруг, размахивая дубинками, врывались полицейские и безобразный, страшный, как неотвратимое несчастье, дон Энкарно.
Проходили дни, Слезы Вайры высохли, но забыть своих овец она не могла. Как ей хотелось увидеть их снова! Как-то она вспомнила об игрушечных глиняных барашках, которых отец не раз привозил ей с ярмарки на страстной неделе, и решила, что сама сделает таких же. Вайра замесила глину. И вот в углу загона один за другим появились белые ярочки, черные барашки, старые бараны и овцы и, наконец, величественный вожаке длинными изогнутыми рогами. Через несколько недель новое стадо заполнило весь угол загона. Но они не умели бегать и играть, они не блеяли, не щипали траву, не хотели идти в горы, не разбегались по загону, не боялись лая Умана. Это были безжизненные игрушки, а девочка хотела вдохнуть в них жизнь, хотела, чтобы они резвились... Напрасно. Скоро Вайра заскучала, глиняные овцы ей надоели, она опять ни с того ни с сего начинала плакать, а иногда на нее находило желание перебить их, но что-то ее удерживало.
Сабаста старалась развеять горе дочери, увести ее из загона. Она усаживала Вайру рядом с собой под навесом, давала ей шерсть и веретено. Обе начинали прясть. За пряжей Сабаста пыталась то строгим словом, то лаской образумить дочь, но Вайра мрачнела еще больше.
- Довольно, мама, не надоедай мне, — говорила она, бросала веретено и убегала в загон к своей игрушечной отаре. Тогда Сабаста выходила из себя и хваталась за хворостину.
- Неблагодарная!.. Бессовестная! Глупая!.. — приговаривала она, стегая Вайру. А потом мать и дочь долго и безутешно плакали.
Шли дни, скучные и пустые, как сжатое поле, даже воздух родного дома казался тяжелым. Жизнь замерла, подернулась ряской, словно вода в болоте, скука овладела Вайрой, девочка не знала, куда девать себя. Даже лай Умана нагонял на нее тоску. Игры братьев и сестер тоже раздражали девочку. Когда мать уходила из дома, она усаживала малышей с собой рядом и заставляла любоваться игрушечным стадом, а если они не хотели, она их била. И странное, почти радостное облегчение испытывала Вайра, наказывая детишек. А когда возвращалась Сабаста, все хором начинали жаловаться на Вайру, тогда усталая Сабаста принималась бранить непослушную дочь и порой даже колотила.
Однако Сабасту не очень беспокоили капризы старшей дочери. Она понимала, что девочка места себе не находит, потому что у нее отняли овец. Долго так не будет продолжаться. Понемногу горе забудется. Но шли недели и месяцы, а все оставалось по-прежнему. Вайра почти ничего не ела, забросила игры, обижала малышей и плохо спала. Мать заволновалась и решила обратиться к соседям.