На исходе недели я услышал шаги, шорох сыплющихся камушков и несколько секунд сидел, не шевелясь, думая, что мне почудилось, что это очередная насмешка ветра. Рейн, прижимая к груди свой мешок, обмотанный тёплой курткой, очутился рядом.
— Малыш, а ты упорный, — улыбнулся он. — Не сомневался, что дождёшься.
От него странно и незнакомо пахло — миром, которого я не знал, а ещё тёплым молоком, кровью, немытым телом, грязной одеждой и цветами. На левой скуле кровоподтёк, на лбу мелкие царапины, но глаза живые, весёлые, словно он и не устал.
Очень хотелось обнять его, так я был рад, но Рейн не одобряет такого. Конечно же скажет, что я уже не ребёнок и должен держать себя в руках. Поэтому я сказал:
— Думал, тебя уже сожрали совы.
— Подавятся. Нам надо уходить.
— Ты нашёл солнцесвет?
— Нет. Возможно, они растут где-то ещё.
— А Птиц? Птиц ты видел?
Брат сразу же помрачнел:
— Небеса устроили здесь чудовищный разгром. Даже спустя века ничего не изменилось — разрушены даже горы, а два города, что я видел, лежат в руинах, превратились в стекло. И этот удар уходит далеко в их страну. Но кое-что я видел. Потом, Малыш. Нам надо уходить.
Я стал собирать сумку под его взглядом:
— Значит, у тебя никаких доказательств для Айурэ?
Лицо у него стало загадочным, с тем выражением, которое я помню с детства, когда он задумывал проказу в доме Фрок, и Фридриха отправляли за розгой.
— Кое-что есть, — он начал расстёгивать тесёмки своего, обмотанного курткой рюкзака, затем вытащил сверху грязный шерстяной шарф и с улыбкой наклонил ко мне, показывая содержимое.
Я, наверное, с минуту смотрел туда, сперва пытаясь понять, что вижу, а затем стараясь заставить себя поверить, что это правда.
В рюкзаке, занимая большую его часть, обёрнутое в солому и чью-то окровавленную шерсть, лежало птичье яйцо. Ярко-бирюзовое, в чёрную неровную крапинку.
— Это… — мой вопрос повис в воздухе, я страшился задать его полностью.
— Да. Это яйцо Птицы.
Я едва сдержал приступ тошноты, от накатившего на меня ужаса.
— Зачем, Рейн?
Его победная улыбка чуть померкла. Он явно ожидал другой реакции.
— Потому что я могу.
— Мы покойники. Ты что, думаешь, они это так просто оставят? Когда мать придёт за ним…
— Не придёт. Там их десятки на горячей земле, в пещерах. Они просто оставляют их и…
— Но потом вернутся за ними! — я испытывал отчаянье.
— Мы будем уже далеко.
Я очень сомневался, что расстояние остановит настоящую Птицу, потерявшую собственное потомство. Рейн, видя моё выражение лица, испуг, неуверенность, произнёс веско:
— Мы потомки Когтеточки. Мы знаем Ил.
— Ты знаешь Ил. И куда меньше, чем наш отец.
— Нам достанет опыта обмануть глупых куриц. Нас не найдут. К совам солнцесвет, его уже принёс Когтеточка. Мы сделали большее — мы поймали саму Птицу!
Я шмыгнул носом:
— Ты поймал. Точнее взял. И не Птицу, а всего лишь яйцо. Ты, правда, хочешь отнести его в Айурэ?
Усмешка:
— Спрашиваешь. Меня будут называть Птицеловом.
— Тебя будут называть дураком, если это даст жителям Гнезда повод снова прийти в наш город.
Теперь он смотрел зло:
— Не будь ребёнком и нытиком! Ты как Фрок, боишься тени! Оглядываешься на последствия, когда надо просто делать то, что следует.
Сравнение с Фрок мне не понравилось.
— Лучше бы ты ничего не находил. Не крал, — я посмотрел на яйцо и, подчиняясь наитию, коснулся его. Оно оказалось горячим, почти раскалённым, а скорлупа не затвердевшей, всё ещё мягкой и податливой. — Мы не донесём его.
— Попытаемся.
— Ему потребуется тепло.
— Будем греть по очереди.
— В Айурэ у нас его отберут.
— Сделаем так, чтобы этого не случилось.
Его вера была безумна. А я не могу бороться с тем, кто старше меня, опытнее и чьё лидерство в мои четырнадцать было безоговорочным.
— Ты правда предлагаешь мне выбросить его? — он посмотрел с прищуром, злясь. — Оставить здесь?
— Тогда его найдут.
— А если нет? Если они приходят в тот момент, когда из кладки кто-то вылупляется? Спустя сколько? Неделю? Месяц? Год? Оно погибнет здесь в холоде. И даже не убеждай меня вернуться и отнести его назад. Понесёшь ты?
Я не желал идти в Гнездо. А ещё мне было жалко птенца и Рейн, хорошо меня знавший, улыбнулся и его злость как водой смыло:
— Жалеешь чудовище.
— Это птенец.
— И чудовище, Малыш. Настоящее, разумное чудовище. Одно из тех, что когда-то правило нами. Пожалуйста, не забывай это.
— Что ты будешь делать, когда оно появится на свет?
Рейн беспечно пожал плечами:
— Пусть сперва это случится, братишка, а там поглядим.
— Не ври мне, — тихо попросил я, глядя, как он снова кладёт поверх яйца теплый плащ и, поколебавшись, снял с себя дырявый свитер, отдавая ему. — Ты обещал когда-то.
Теперь он смотрел на меня серьёзно, как на равного:
— У меня есть план. Мы принесём его в город, через разрушенный андерит, и дождемся, когда появится птенец. Они обладают магией, Малыш. Говорят, в прошлые века некоторые колдуны могли забирать силу у Птиц.
— Серая ветвь. Она у всех забирает силу, блокируя волшебство, — и тут я понял. — Ты хочешь попробовать вернуть нам магию. Ту, что не досталась нам по наследству. С помощью неё?!
— А вдруг получится? Правда, ещё не знаю как.
Мы вышли из убежища и быстро пошли прочь, повернувшись спиной к пикам-термитникам.
— А если нет? А если птенец и вправду чудовище?
— Тогда мы сразу убьём его.
Это мне не понравилось ещё больше.
— А если он окажется чем-то большим, чем тварь из легенд, жаждущая крови и смерти человечества. Что тогда мы будем делать?
Он услышал моё отчаянье и хлопнул по плечу:
— Мы обязательно что-нибудь придумаем. Как всегда. А теперь не ной и иди побыстрее, если не хочешь, чтобы тебя сожрала злая Птица, Птицелов.
Я не чувствовал ничего. Лишь отупение и полную пустоту. Раб Ароматов исчез вместе с Элфи, ушёл куда-то в кварталы Айурэ, где у него спрятан портал.
Об Отце Табунов я подумаю