— Мы заключили сделку! — прошипела тварь, приподнимаясь на удлинившихся ногах.
Руна оказалась под языком, мигнул лиловый свет и старуху сплющил невидимый молот, плеснуло чем-то тёмным на белые астры. Тело Личинки зашипело и растаяло, не оставив после себя ничего.
— Утомила, — пожаловался он, сорвал розу, поднёс к носу. — Отец Табунов передает тебе поклон, выродок, и он хочет Птицу для себя. На время. Как заложницу. Если желаешь её вернуть, найди Птицееда, принеси его ему и получишь своего птенца обратно. Можешь жить с ней дальше до скончания века, обманывая всех дураков и потешаясь над ними.
— Отец Табунов мёртв.
— Ты, как и Когтеточка, не видишь дальше своего носа, — рассмеялся мужчина и на мгновение за этим обликом промелькнул его истинный. Я успел заметить плоскую костяную маску с четырьмя нарисованными глазами, корону из шевелящихся человеческих пальцев.
— У меня монета. Возьми её, посмотри сам и оставь Элфи.
Снова смех:
— Монета от той Жемчужной колдуньи, что спелась с Колыхателем Пучины? Я не настолько дурак, чтобы попасться в ловушку, которую они расставили для меня. До встречи, выродок. И передавай привет Осеннему Костру, если увидишь. Скажи, что я спрошу с неё за то, что она нарушила договор. А ещё скажи, что этот город будет моим.
Он поднёс к моему лицу розу: четыре глаза на круглой костяной маске моргнули и я провалился в небытие…
Глава двадцатая
Птицелов
Ветер крепчал, злился, вот-вот грозился обернуться ураганом. Я сидел в каменном распадке, укрываясь от стихии за нависшим лиловым камнем, изъеденным временем: холодным и растрескавшимся. Ветер выл словно безумный, не собираясь стихать и уже несколько дней тревожил меня страшными звуками, словно желал выгнать из укрытия, обмануть, убедить, что рядом ходят Светозарные или ещё кое-кто похуже. Он не знал усталости, рвался точно цепной пёс, злился, не имея возможности укусить.
Прошло шесть дней, как ушёл Рейн, и я терял всякую надежду. Брат строго-настрого приказал мне уходить, если он не вернётся к концу третьего дня. Не ждать и не дёргать сову за хвост, но я считал иначе.
Я желал его возвращения и не верил, что он может не вернуться. Только не Рейн. Раз уж мы смогли вдвоём с ним зайти так далеко, то вместе возвратимся обратно в Айурэ. Поэтому я решил ждать его до самого конца, но сам не знал ответа, когда придётся принимать тяжёлое решение и бросить старшего, повернув к Шельфу.
Было холодно, я, кутаясь во все вещи, какие у меня были, укрылся соломенным плащом, словно плотным одеялом, и наблюдал за безумной каруселью сизо-фиолетовых туч, грозными исполинами закрывавших небо.
Ветер и тучи — основа этого недружелюбного к человеку мира, говорили, что эти пространства не были предназначены для людей и не ждали их. Мне показалось всё куда более чуждым, странным, нереальным и куда более зловещим, чем сам Ил. Я понял это ещё в первый день, как только мы оказались здесь и на горизонте из фиолетовой дымки появились пики Гнезда. Мы шли, пригибаясь под стылым ветром, через долину из спёкшегося стекла, узкой полосой протянувшуюся на несколько десятков лиг. Мёртвая, безжизненная, чудовищно-ледяная, произведшая на меня зловещее впечатление от того, что когда-то сделал наш предок, призвав на помощь Небеса.
Всё стало ещё более жутким, когда огромные горы, похожие на термитники, нависли над нами, а в небе, играя с ветром, на недосягаемой высоте, появились силуэты крылатых существ, которым не было никакого дела до чужаков.
Весь восторг от того, что мы сделали с Рейном, давно улетучился, на смену ему пришли страх, усталость и медленно подкрадывающийся голод. Гордость, что мы смогли сделать то, о чём так мечтал наш отец — повторить подвиг Когтеточки и дойти до Гнезда, была сожрана тревогой. И уже совершенно не важно, что я и Рейн — единственные, кто после великого героя сумели добраться до Гнезда.
Весь путь через Ил, с риском, опасностями, открытием странных новых мест и ещё более странных тварей, слился для меня в долгие месяцы труда, боли, лишений и недосыпа. Порой мне казалось, что я не сделаю больше ни одного шага, упаду и не встану. Возможно, так бы и случилось, если бы не Рейн. Он поддерживал меня, заставлял, унижал, хвалил, стыдил и использовал всё возможные способы, чтобы я не сдавался. Брат был тем, кто видел во мне то, чего не видел я сам, и верил в меня больше всех на этом свете.
Своё четырнадцатилетие я встретил под розовым месяцем, зайдя уже так глубоко, что проще было идти вперёд, чем повернуть в обратную сторону. Неделя сменяла неделю, месяц истончался, пока не стал толщиной в волос, в одну розовую изогнутую нитку, которая однажды перевернулась рожками вниз, а потом и вовсе исчезла, скрывшись за сизо-фиолетовыми тучами. Сперва я не мог смотреть на них долго, слишком уж быстро они летели над головой, от них кружилась голова, и чудилось, ещё немного и я провалюсь прямо в центр этого водоворота.
Теперь же они больше не волновали меня. Существовал иной, куда более серьёзный повод для беспокойства — Рейн так и не возвратился. Я должен был пойти с ним, но за последние недели слишком устал, и он не стал рисковать, оставив меня здесь.
— Вернусь, — сказал он. — Посмотрю, что впереди, принесу солнцесвет. Нам нужны доказательства, что мы дошли. Иначе нам не поверят.
Я хотел сказать ему, что мне всё равно поверят или нет. Обратный путь долог и лучше думать о том, как добраться до андерита, чем о том, чтобы принести туда дикий цветок. Но не стал. Во-первых, он не понял бы. В некоторых вопросах Рейн слишком одержим идеями, оставшимися после нашего отца. Во-вторых, я не желал быть ещё более слабым в его глазах.
Время шло. Я мёрз, старался как можно меньше тратить еды, которой осталось и без того немного, иногда съедая за сутки лишь крошку, оставляя брату. Пил холодную воду, собиравшуюся на камнях, и ждал, ждал, ждал, сжимая под плащом рукоятку тяжёлого пистолета.
Часто засыпал. С каждым днём всё чаще. Проваливался во мрак и выкарабкивался из него, видя всё те же тучи. Иногда выбирался из логова, когда становилось слишком невыносимо и страх перед мифическими Птицами отступал.
Признаюсь, что за дни, проведённые в одиночестве, я никого не слышал и не