— Наверное, это ваш друг, которого вы ищите.
«Витя-коммунист, очкам пиз…а» — было написано там. С вероятностью почти в сто процентов это был наш Виктор! От волнения у меня сбилось дыхание, немного запинаясь я спросил:
— Да, вероятнее всего, это он! Вы мне можете сказать, где он и что с ним? Что за странная надпись про очки?
Пробежавшись глазами по буквам в журнале, она ответила:
— Ваш друг в 18 палате, у него сильные ожоги и несколько ушибов. Пометка для идентификации составлена с его слов, не я опрашивала его, поэтому более точную информация не смогу дать.
— Ладно, сам спрошу, как к нему можно попасть?
— Сейчас выпишу пропуск, с ним подойдете к охране, дальше вам всё объяснят.
Охранник, мельком взглянув на пропуск, окинул взглядом нашу немалую компанию и ответил уставшим голосом:
— Всего один человек может посещать пациента, который сам не может выйти из палаты.
В ходе беседы выяснилось, что это не просто прихоть охраны, а необходимые меры для обеспечивания нормальной работы врачей. Если всех желающих пускать в палаты без ограничений, то они окажутся полностью забиты друзьями и родственниками пациентов, тогда врачи не смогут делать свою работу и обеспечивать должный уход за больными. Если учесть, что практически все, кто участвовал в сражении с сектантами, сразу по приезду на Рынок ринулись в больницу, то мера на ограничение посетителей была вполне оправданной.
Узнав от охранника, что пройти по пропуску может только один человек, но количество посещений и круг лиц не ограничен, мы отошли в сторону и стали совещаться, кто пойдёт первым.
Виктор был умным и общительным человеком, но особенно близких отношений у него не было ни с кем из нас, поэтому определить сразу человека, которого он будет рад видеть больше, чем других, было нелегко. В итоге этим человеком оказался я, потому что, в отличие от остальных, не только общался с Виктором на разные темы, но и часто играл в шахматы, что стало определяющим фактором.
Показав пропуск охраннику, я получил в ответ разрешающий взмах рукой и отправился по длинному коридору искать плату.
Найдя дверь с нужным мне номером, я открыл её и, зайдя внутрь, замер, рассматривая людей на койках. Все пациенты напоминали мумий из-за свежих белоснежных медицинских бинтов, которыми они были обильно обмотаны. В некоторых местах бинты были в красных и желтых пятнах из-за просачивающихся через них крови и густо нанесённой мази от ожогов.
Виктора я узнал с трудом, тело было полностью укрыто простынёй, а голова замотана бинтами. Глаза без привычных очков казались более глубоко посажеными и маленькими. Я подошел вплотную к нему и, с трудом сдерживая слезы радости, проговорил:
— Ты не представляешь, как я рад, что ты тут валяешься! — получилось как-то неоднозначно, поэтому я быстро добавил. — Когда ты пропал, мы переживали, что тебя убили, пришлось целый кузов КАМАЗа, заваленный трупами, пересмотреть. Жуткое зрелище, особенно тела, которые полностью обгорели. Смотришь на обугленное черное мясо, от которого тошнотворно пахнет жареным, и отгоняешь дурные мысли, что одно из них может принадлежать тебе.
Витя смотрел на меня, сильно щуря глаза, и молча слушал, пока я не остановился, понимая, что несу полную чушь. Немного помолчав, я сменил тему и спросил:
— Ты как вообще? Сильно задело? Говорить можешь?
Говорить Виктор мог, только делал это тихо и медленно, словно тщательно обдумывая каждое слово, прежде чем сказать его. Медленно шевеля губами, кожа на которых потрескалась, он ответил:
— Я толком ничего не успел понять. Сначала меня в бок ударило одно из колес, которые сектанты начали скатывать с горы. Ударило так, что хрустнули ребра, и меня отбросило на землю. Некоторое время мне везло, и другие колеса пролетали мимо, но потом везение кончилось, очередная объятая племенем покрышка проехалась по мне, разбив очки и оставив на теле и одежде жирный слой чего-то очень липкого и горючего. Я катался по земле и орал от нестерпимой боли, у меня горела одежда, лицо, волосы. Вокруг была сплошная пелена дыма и я уже начал думать, что мой смертный час настал. Но каким-то чудом в этом заполненным криками и дымом аду меня кто-то смог найти и сбить пламя, спася тем самым мне жизнь, а потом вытащить из этого ада, погрузив на один из грузовиков, которые с другими ранеными отправляли в больницу.
— Да уж, не повезло тебе, но, главное, жив, а ожоги и ребра со временем пройдут, тем более, Гестаповец обещал, что о раненых будут заботиться, не жалея необходимых медикаментов.
— За это я не переживаю, тут действительно не жалеют препараты, уже два раза давали обезболивающее, которое хорошо помогает, но от него мозги как-то заторможенно соображают. Думаю, ты это слышишь по моей тягучей речи.
— Есть такое. Ожоги сильные?
— Да, прежде чем меня потушили, сильно пострадали лицо и руки. Врачи сказали, мне ещё очень повезло, благодаря очкам глаза остались целы. За волосы я не переживаю, и так лысина была, а вот мысли о том, как будет выглядеть моё лицо после снятия всех бинтов, пугают.
— Сильно не парься, мы тебя будем любым любить, а зомбаки всё так же будут пытаться тебя сожрать. — пошутил я, пытаясь немного подбодрить Виктора и, сменив эту грустную тему, спросил у него:
— Кстати, в журнале, где были данные о пациентах, я прочитал две записи: «Виктор-коммунист» и «Очкам пи…да». Если с первой понятно всё, это чтобы мы сразу поняли, о ком идёт речь, то какой сакральный смысл у второй записи?
— Никакого, меня ещё по дороге сюда чем-то укололи, боль ушла, но в голове стали рождаться бредовые мысли. А когда привели в больницу и катили по коридору на каталке, рядом шел санитар с блокнотом и спрашивал, как меня зовут. И попросил сказать, что-нибудь такое, что позволит друзьям сразу понять, что это именно я. Поэтому я и сказал про коммуниста, а мысли про очки — это уже бред, который санитар, наверное, записал на всякий случай, решив, что это кодовое слово или что-то подобное. Хрен с этими очками, у меня дома запасные есть, ты лучше расскажи про сектантов, как я понимаю, вы надрали им зад?
Я рассказал Виктору всё, что произошло после того, как он попал под горящие колеса во время первой атаки сектантов.