— Телефон, — вспомнил дед.
Телефон лежал на столике. Сантиметров семьдесят, может, восемьдесят. В другой раз — дотянулся бы не вставая. Сейчас потянулся — рука дошла до половины и стала тяжёлой, как чугунная болванка.
Жуков опустил руку. Подождал. Попробовал ещё раз.
Не дотянулся.
Он откинулся в кресло. Посмотрел в потолок. Потолок был в трещинах — давно хотел переклеить обои, Галина ещё в две тысячи двенадцатом напоминала. Откладывал. Теперь уже точно не переклеит.
— Ладно, — сказал Иван Петрович Жуков.
Из кухни пришёл Бандит. Встал в дверях, посмотрел на хозяина — долго, внимательно, как смотрят коты, когда чувствуют что-то, чего люди не чувствуют. Потом медленно подошёл, запрыгнул на подлокотник.
— Правильно, — сказал ему дед. — Сиди.
- - — - -
Боль. Ровная, тяжёлая, как плита на груди. Жуков дышал — неглубоко, осторожно, как будто глубокий вдох мог что-то сдвинуть не туда.
Думал он при этом на удивление ясно.
Это его даже немного удивило. Он ожидал — паника, страх, темнота. Или, наоборот, что-то торжественное — свет в конце тоннеля, Галина навстречу, всё такое. Читал про это. Люди, которые умирали и возвращались, рассказывали разное — кто про свет, кто про тишину, кто вообще ничего не помнил.
Пока что не было ни света, ни тишины. Был потолок в трещинах, был экран ноутбука с бородатым мужиком, был Бандит на подлокотнике — грел бок, урчал тихо, не уходил.
— Хороший кот, — сказал дед. — Вот, значит, как.
Бандит посмотрел на него единственным глазом. В глазу не было жалости — коты не умеют жалеть, это у них не предусмотрено. Было что-то другое. Присутствие, может быть. Просто — рядом. Жуков оценил.
Потолок он знал наизусть. Трещина от угла шла наискосок — Жуков её отслеживал лет десять, каждый год она становилась чуть длиннее, он всё собирался зашпаклевать. Не зашпаклевал. Рядом с трещиной — пятно от протечки, соседи сверху заливали в две тысячи восемнадцатом, дед тогда поругался с ними, заставил переделать. Переделали плохо, пятно осталось. Он хотел ещё раз поругаться, но Галины уже не было, и как-то одному было лень начинать войну с соседями из-за пятна на потолке.
Мелочи. Вся жизнь — мелочи, которые в сумме и есть жизнь.
Жуков подумал о детях. Не с обидой — просто подумал, констатировал. Сын в Екатеринбурге, дочь в Москве. Узнают завтра — или послезавтра, когда не возьмёт трубку. Приедут. Будут хлопотать, организовывать, звонить в конторы. Они умеют организовывать — в него пошли, оба деловые. Может, это и хорошо.
Квартира — им. Стеллаж с книгами — скорее всего на выброс. Стена с вырезками — точно на выброс, сын первым делом снимет, чтобы не смущала покупателей. Ноутбук — старый, никому не нужен. Бандит…
— Бандита не обидят, — сказал дед вслух. — Дочь возьмёт. Она его боится, но возьмёт. Она добрая, просто не показывает.
Кот перестал урчать. Смотрел.
— Не смотри так, — сказал Жуков. — Ты кот, тебе положено девять жизней. У меня — одна была. Ну, может, теперь выяснится, что не одна. Поглядим.
Он говорил — потому что молчать было хуже. Пока говоришь — ты здесь, ты есть, ты Иван Петрович Жуков, семьдесят девять лет, сварщик пятого разряда, прораб, конспиролог, параноик, вдовец, отец двоих, хозяин одного кота.
На экране мужик с бородой закончил — пошла другая видюшка, YouTube сам включил следующую. Там был профессор — тот самый, первый, которого Жуков смотрел в начале вечера. Круговая порука алгоритмов.
«…граница между человеком и машиной исчезнет,» — говорил профессор. — «Нейроинтерфейс станет естественным продолжением человеческого разума…»
— Исчезнет, — повторил дед.
Тихо сказал. Без злости уже — злости не было. Была усталость и что-то похожее на горькое удовлетворение. Он был прав. Всю жизнь был прав. Нейросети — зло. Чипирование — первый шаг к рабству. ИИ — инструмент контроля. Говорил. Предупреждал. На стену вешал.
И вот — умирает в кресле, в половине первого ночи, один, с холодным чаем и котом на подлокотнике. А профессор на экране улыбается и рассказывает про прекрасное будущее.
— Ирония, — сказал Жуков. — Вот это называется — ирония.
Плита на груди стала тяжелее. Дышать было уже откровенно неудобно — неглубоко, с усилием, как будто кто-то забыл объяснить лёгким, как работать.
Дед закрыл глаза.
Подумал про Галину — не образом, не картинкой, просто ощущением. Она была человеком, который не спорил с его стеной. Не верила в половину того, что он говорил, — он знал это, она знала, что он знает, — но никогда не снимала вырезки и не крутила пальцем у виска. Молча ставила чай. Молча садилась рядом. Это, наверное, и было — всё главное.
Восемь лет один.
— Ладно, — сказал он снова. Второй раз за вечер — то же слово, то же спокойствие. — Ладно, Жуков.
Потолок плыл — или глаза уже не держали фокус. Трещина от угла двоилась. Жуков смотрел на неё и думал, что надо было всё-таки зашпаклевать. Мелочь. Но было бы приятно — сделал, закончил, порядок. Он всегда любил порядок.
Бандит тихо мяукнул. Один раз — коротко, без требования, просто так.
— Слышу, — сказал дед.
Профессор на экране говорил что-то ещё. Слова уже не складывались во фразы — отдельные звуки, фон. Жуков слышал интонацию: воодушевлённую, восторженную, уверенную в себе. Человек, который знает будущее и рад ему.
Последнее, что подумал Иван Петрович Жуков, было предсказуемым. Он всю жизнь был последовательным человеком — начинал мысль и доводил до конца, это у него от прораба осталось.
Так и знал. Всю жизнь знал — от этих нейросетей и сдохну. Предупреждал же. Никто не…
Мысль не закончилась.
Кружка стояла на столике — холодный чай, отколотый край. Ноутбук светился синеватым. На стене висела правда мира — стрелочки, кружочки, красный маркер, «ИИ = цифровой концлагерь. СТАДИЯ 2».
Бандит сидел на подлокотнике. Ждал. Когда понял, что ждать больше нечего — не ушёл. Перебрался на колени, свернулся, закрыл глаз.
На экране профессор улыбался.
За окном мигнул и снова погас фонарь.
Иван Петрович Жуков, семьдесят девять лет, сварщик, прораб, параноик, конспиролог, человек со стеной, — умер в кресле, в половине первого ночи, ругая нейросети.
Последним звуком в комнате было тихое урчание кота.
Потом — тишина. Долгая, плотная, окончательная.
А потом — в тишине — что-то моргнуло.
Не в комнате. Не снаружи. Внутри — там, где только что была последняя мысль про нейросети и незаконченное «никто не…».
Там, где, по всем законам физики и здравого смысла, уже не должно было