— Двести? — в голосе Героя прозвучало неподдельное, почти отеческое сочувствие. — На эти деньги только на трамвае кататься, да и то не каждый день. Только у нас нет трамвая.
— Конечно, маловато, — с готовностью признал я, вздыхая. — Потому я и прошусь в «Карлушу», аккомпаниатором. Там еще двести, а то и триста сорву. Кино, между прочим, можно зато даром смотреть, девушек приглашать, и вообще… культура. Культурное такое место.
— Получается, пятьсот в месяц тебя устраивает? — он произнес эту цифру так, будто это была цена за гроб.
— Что значит — устраивает? — я развел руками, и трость качнулась, описав в воздухе небольшую дугу. — Батя у меня и тысячу зарабатывает, так он мастер, золотые руки. А я… — я сделал паузу, давая им услышать мою покорность судьбе. — Где мне заработать больше? К станку не зови — не могу, не хочу, и не пойду. Лучше кашки не доложь, да работой не тревожь. Одна голова не бедна, а и бедна — так одна.
Я стоял, слегка пошатываясь, и улыбался лунной ночи глупой, пьяненькой улыбкой. А внутри все было сжато в пружину. Красные огоньки в кустах не двигались. Они просто горели, как глаза хищника, оценивающего добычу. Капитан смотрел на меня, и его лицо, наконец, оказалось в полосе лунного света. На нем не было ни сочувствия, ни насмешки. Был лишь расчёт. Холодный расчет. Он взвешивал. Взвешивал меня, мою историю, мои жалкие пятьсот рублей и футляр с немецким аккордеоном, который лежал в коляске мотоцикла.
Воздух между нами стал густым и тягучим, как патока. Запах речной сырости смешался с запахом «Беломора» и чем-то еще — потом, железом, ожиданием. Луна освещала сцену безжалостно, как прожектор колючую проволоку по периметру. И я понял, что торг за аккордеон не закончился там, в комнате с коньяком. Он только начинался здесь, на этой заброшенной старице, под присмотром невидимых курильщиков. И ставки были уже не в рублях.
— К станку не зову, — сказал капитан, и его голос стал тише, интимнее, словно он собирался поделиться большой тайной. Он выпрямился, и в его позе появилось что-то монументальное. — Но скажу тебе так: я — Герой Советского Союза. Золотая Звезда номер такой-то. Восемнадцать подтвержденных самолетов, а вообще-то двадцать четыре. Три «мессера» в одном бою. Это я не хвастаюсь, лейтенант. Хвастаться здесь нечем. Сейчас поймешь.
Он сделал паузу, давая цифрам повиснуть в морозном воздухе. Они звенели, как ордена на парадном мундире.
— В последнем бою, над Берлином, меня тоже достали. «Фоккер», из облаков. Двигатель задымил, бронеспинка треснула, ноги… — он посмотрел вниз, на свои мощные, вроде бы здоровые ноги, обтянутые кожаными рейтузами. — Сломаны обе. В трех местах каждая. Срослись, конечно. Но так себе… Не очень, чтобы хорошо. Чтобы танцевать, например. Или долго стоять у станка. Инвалидность знаешь какую положили? Сто два рубля в месяц. И ни в чем себе не отказывай! — он горько усмехнулся. — Еще за награды добавляют. За ту самую Звезду. Но всё равно — нищета получается. А я на нищету не согласен, лейтенант.
Он шагнул ближе. От него пахло кожей, бензином и тем странным запахом, который бывает у очень опасных людей. Металлическим? Медным?
— И, знаешь, письмо мне пришло. От самого Покрышкина. Предлагает подписать коллективное обращение. К правительству.
Я молчал. Мой внутренний советник покинул заднее сидение и встал рядом со мной. Всё сходилось. И дорогой коньяк в скромной квартире. И идеальный «Цюндапп». И эта прогулка на терновую старицу.
— Чтобы пенсию повысили? — спросил я с наивностью деревенского паренька, приехавшего покорять столицу.
— Ага. Конечно, — ядовито протянул капитан. — Чтобы отказаться. От выплат за награды. Мол, советскому человеку, да еще Герою, деньги за ордена получать стыдно. Должен одной гордостью за державу быть сытым. Идея, понимаешь. Покрышкин-то на службе, полковник, глядишь, в генералы выйдет. Потому он и под козырек взял, когда приказали подумать о моральном облике нации. А мне что делать? Я ведь тоже к станку не встану. И ничему, кроме как сбивать самолеты, не обучен.
Он произнес это ровно, без пафоса, как констатацию факта.
Слова упали на землю между нами, как свинцовые грузила.
— Предложили в инвалидную артель идти, в кооператив «Путь к свету». Поднатаскают на холодного сапожника, и латай, герой, подметки горожанам и селянам. Я чуток подумал. Очень чуток. И решился.
— На что решился, капитан? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло. Я уже знал ответ. Но нужно было услышать его вслух. Нужно было, чтобы он произнес приговор самому себе. И мне.
— Если я мог, более того, был обязан убивать людей на благо страны — почему бы не убивать на свое благо, если страна меня на сто два рубля в месяц перевела? Логика простая.
Тишина после его слов была оглушительной. Даже сверчки замолчали. Потом я кашлянул. Не для проформы. Просто пересохло в горле.
— Виталий, ты что? — прошептал я. — Ты не людей убивал. Ты врагов убивал! И даже не врагов — ты самолеты сбивал!
Он ответил с грустной, почти отеческой укоризной.
— Если летчик выбрасывался с парашютом, я был обязан его расстрелять в воздухе. Так что не только самолеты, лейтенант. Не только железо. И ладно бы только немцев расстреливать. Если сбивали над вражеской территорией, то и своих тоже. Приказ. А не выполню, остальные отразят в рапорте. Война — она такая. Сначала с одними дружишь, потом их убиваешь, теперь вот опять вроде как друзья, а завтра, глядишь, опять враги. Все относительно.
— И ты… — я сглотнул. — Ты стал убивать наших? Зубровских? За кошелек?
— Не по злобе убивать, а добычи ради, — поправил он мягко, как наставник. — Мне, лейтенант, сто рублей — как плевок в лицо. А я к такому отношению не привычен. Мне девки письма писали мешками. Меня на руках носили. А теперь — «холодный сапожник». Нет уж. Опять же, убивать не обязательно. Можно магазин подломить ночью. Можно сберкассу в каком-нибудь поселке очистить, пока милиция на другом конце района. Но навыков, понимаешь, нет. Обучимся. Не боги горшки обжигают. А пока да, приходится. Если оно того стоит. Если цель оправдывает… ну, ты понял.
Я понял. Понял слишком хорошо. Вся эта вечерняя постановка — и аккордеон, и Валентина