Следующий пункт программы — аккордеон. За ним нужно идти к восьми. Времени пока вагон. Вчера я уже наведался к владелице, посмотрел инструмент. Поиграл немножко, пробежался по клавишам и кнопкам, подышал мехами. Состояние не идеальное, но в знающих руках он быстро поправится. Лучше моего «Хопра»? Безусловно, лучше. Богаче возможностями. За возможности всегда приходится платить.
Я спросил о цене. Владелица, худая женщина с глазами снайперши и скулами, на которых могла бы точить лезвия, назвала сумму. Сумму не просто высокую, а несуразную, вздутую, первомайский шарик. В Москве такие деньги, может, и дадут, сказал я. В Чернозёмске — уже вряд ли. А в нашем уездном Зуброве, где деньги пахнут потом и махоркой, — практически исключено.
— А какова же ваша цена? — спросила она, скрестив руки. В ее голосе был вызов.
Я назвал свою цифру. Реалистичную, но низкую. Слишком низкую для ее амбиций.
— Это смешно, — сказала она, не удостоив мою цифру даже смехом. Ее губы сложились в тонкую, презрительную полоску.
Я не стал спорить. Я просто констатировал:
— За эти деньги, которые вы хотите, можно купить мотоцикл с коляской. И еще на запаску останется.
— Вот и играйте на мотоцикле с коляской, — парировала она, не моргнув глазом. Торг был ее стихией.
— Играть у меня есть на чем, — мягко ответил я, — а мотоцикл — это все-таки мотоцикл. Свобода. Нынче здесь — через час там. На колхозной свадьбе.
В общем, после долгого, утомительного фехтования словами и взглядами, мы сошлись. Она согласилась с моей ценой, скрипя зубами.
— Только потому, что мне срочно нужна наличность, — объяснила она свое поражение. — Уезжаю. На родину. В Киев.
Я кивнул, делая вид, что верю. Мало ли почему людям срочно нужны деньги.
— А откуда инструмент? — аккуратно, будто невзначай, поинтересовался я, проводя рукой по клавишам. — Редкая вещь для нашего захолустья.
— Брат передал, — коротко бросила она. Майор. Тот, что в Киеве теперь. Надумаешь возвращаться — продашь, вот и деньги будут. Он так сказал.
— Хороший у вас брат, — заметил я без особой интонации.
Она ничего не ответила. Мы договорились, что завтра — то есть сегодня — я приду с деньгами. Вечером. Часам к шести.
— Нет, — поправила она резко. — К шести меня не будет. Дела. Хлопоты с отъездом. Приходите к восьми.
К восьми, так к восьми. Что ж, у меня появилось два лишних часа. Время — товар, который у меня пока имеется.
А до восьми времени и правда было много.
Отец вернулся как раз к шести. Увидел приёмник, кивнул, без лишних слов принялся его осматривать, как врач — старого пациента. Я собрался на выход. И вдруг заныла нога. Левая. Не сильно, нет. Просто знакомая боль, пришедшая погостить.
Ранение было легким, если осколок в мякоти бедра можно назвать легким ранением. Все завершилось полным излечением, да ещё и в Карловых Варах, куда меня занесла служба, я принял курс лечебных ванн Змеиного Источника. Вода была чудесной, неощутимой, пахла серой и обещаниями. И вроде бы всё отлично, движения в больном объеме. Однако остались эти непостоянные, даже очень непостоянные боли. Они приходили не по расписанию. У одних раны ноют к дождю, у других — к морозу. А у меня — к опасности. К смутной, неоформленной, еще не проявившей себя угрозе.
Доктор Моравец, тот самый, что в Карловых Варах, солидный чех с грустными глазами, так и говорил: «Это психосоматика, господин офицер. Ваше подсознание… оно как собака. Чует опасность, внятно объяснить не в силах, и потому дает знать болью. Вот здесь». И тыкал пальцем в мое бедро. Буржуазная наука, конечно. Советская же медицина никакую психосоматику не признает. Но зато признает павловский нервизм. А если подумать, то это если не одно и то же, то очень близко. Только обставлено с материалистической, правильной точки зрения. Нервы, рефлексы, сигнальная система. Не душа болит, а нервы шалят. Звучит солиднее. Но боль от этого не становится менее реальной.
Я постоял, опершись о косяк, давая боли улечься. Она и улеглась, превратившись в фоновое, назойливое жужжание, как муха, бьющаяся в оконное стекло.
Аккордеон ждал к восьми. А нога предупреждала: будь осторожен. Деньги в кармане, немецкий аккордеон в туманном будущем, боль в ноге — в настоящем. Типичный зубровский вечер.
Какая опасность может мне грозить в Зуброве, в этом законсервированном в послевоенном сиропе городке? Вообще-то может — прогулка с крупной суммой наличности по вечерним, плохо освещенным улицам всегда чревата. Даже с небольшой суммой чревата. Что уж говорить о небольшой, даже без единого рубля в кармане можно угодить в переделку, если оказаться не в том месте и не с тем выражением лица. Городок заживает, но шрамы еще свежи, а под коркой спокойствия иногда шевелятся голодные и отчаянные тени.
С другой стороны, кто, черт возьми, знает, что сегодня вечером я пойду по городу с пачкой денег в кармане пиджака? Ну, по крайней мере один человек знает наверняка. Владелица аккордеона. Та самая, с глазами, как два высохших колодца, и с братом в Киеве. Странная история, если вдуматься. Брат прислал ей из благословенной, отстраивающейся Украины не деньги, не продукты, не теплые вещи, а тяжеленный, дорогой немецкий аккордеон. Продать такой инструмент в Киеве, большом городе, где есть консерватории, рестораны и знающие музыканты, и проще, и выгоднее. Зачем тащить его сюда, в глушь, где он теряет половину стоимости? Впрочем, всякие бывают обстоятельства. Брат мог быть сентиментален. Или глуп. Или у него были свои причины избавиться от вещи, не продавая ее на месте. История темная, как подвал без лампы. А темные истории имеют обыкновение марать тех, кто в них вляпывается.
Я прошелся по комнате, пытаясь размять ногу. Да, прихрамываю немного. Почти незаметно для постороннего, но сам чувствую эту скованность, эту маленькую измену собственного тела. Нервное, конечно. От напряжения. Но я не безоружен. У меня есть трость. Подарок доктора Моравеца. С чего бы это чешскому врачу делать подарок выздоравливающему советскому лейтенанту, да еще и подарок явно не дешевый, старинный, с историей? Ответ прост, как стихи Михалкова. Я оказал доктору небольшую услугу. Для меня — сущая ерунда, пара звонков, пара разговоров с нужными людьми в форме. А для доктора — вопрос сохранения его маленькой частной лечебницы, его дела, его куска хлеба в новом, социалистическом мире. Я спас не его жизнь, а его