Любую сложную задачу следует разбить на несколько простых, и тогда невозможное станет возможным. Так вдалбливали на спецкурсах в той короткой, интенсивной школе, куда меня определили после второго ранения. Я не знал ни возраста, ни пола Какерлака. Не знал его лица. Известно лишь, что он — или она — работает в школе города Зуброво. В школе-десятилетке. Вот и все ниточки. Откуда известно — я тоже не знал. Информация пришла сверху, обезличенная и сухая, как бульонный порошок из лендлизовского пайка. Скорее всего, кто-то из сдавшихся или пойманных абверовцев на допросе выложил обрывок данных. Раскололся, но сказать больше не мог. Не его был агент, чужой. Чужая пешка на чужой доске, о которой знали лишь по слухам.
Конечно, шпионить в школе — дело, на первый взгляд, пустое. Какие государственные секреты можно найти здесь, среди грамматических правил и решений задач по арифметике? Никаких. Но как постоянное, легальное место службы, как прикрытие, школа подходила идеально. Учитель — фигура уважаемая и привычная. У него есть ученики. У учеников есть родители. А встреча учителя и родителей по поводу успеваемости или поведения отпрыска — дело самое обыкновенное, ни у кого не вызывающее подозрений. А уж родители могут работать где угодно. На том же «Красном Голосе», где собирают не только баяны. Или на заводе «Метиз», который снаружи выглядит как склад металлолома. Школа — идеальный узел связи, через который можно получать крохи информации, выбалтываемой неосторожными языками в домашней обстановке.
Зуброво — город невеликий, но не сказать, чтобы совсем уж маленький. Перед войной в нём жило сорок тысяч человек. Аккуратный, крепкий городок, выросший на берегу Похорь-Реки в царствие Петра Алексеевича, прозванного историками Великим. Два метра три сантиметра — это вам не плюгавые Людовики!
Во время войны многие ушли на фронт, но многие и прибыли — эвакуированные из западных областей, из Москвы, из Ленинграда. Город разбух от чужих судеб и лиц. И работал, работал на износ. Фабрика ёлочных игрушек, «Снежинка», готовила радиолампы и кварцы для портативных радиостанций, танки, самолеты, партизанские отряды получали и уши, и языки. Фабрика музыкальных инструментов, «Красный Голос», создавала мины для рельсовой войны. И это лишь малая, видимая часть айсберга оборонной промышленности, нашего города. Было, было чем заинтересовать вражескую разведку. Секрет секретом, но работник, уставший и измотанный, мог проговориться жене. Жена — соседке. Ребенок той семьи мог похвастаться в школе, на перемене, «мой папа делает такие штуки!». Информации вокруг море, только умей фильтровать.
А сейчас? Сейчас война кончилась. Баяны и елочные игрушки возвращаются в фабричную номенклатуру. Но, во-первых, военное производство частью остаётся. Старые привычки, старые связи, старые цеха, где за высоким забором по-прежнему пахнет не деревом и краской, а чем-то едким и металлическим. А, во-вторых, в Зуброве будет создаваться и кое-что новое. Совсем новое. И очень важное. Что именно — я не знаю. И знать не должен. Не моего ума дело. Каждому следует знать лишь необходимое для выполнения задачи. А лишнее знание — это лишний груз, лишняя опасность, лишняя петля на шее. Мне дали крючок и сказали: «Лови щуку с кличкой 'Какерлак». О том, что это за водоём и кто в нем ещё водится, — молчок.
Собрание, наконец, закончилось. Семьдесят восемь минут чистого, концентрированного времени, выпаренного до состояния абсолютной пустоты. Для кого-то это было мгновение, проскочившее в полудреме. Для меня — минуты напряженного наблюдения, впитывания деталей, и записи их в невидимую картотеку.
Покидали зал не так, как мои третьеклассники после звонка. Не было беготни, толкотни, смеха. Покидали степенно, не спеша, показывая всем видом, что глубоко прониклись высокой мудростью только что услышанного, и теперь несут эту мудрость в массы, в классы, к своим ученикам. Это был медленный отлив человеческой массы. Тюлени откочёвывают на новое лежбище. Я остался сидеть на своем стуле сбоку от стола президиума.
— Павел Мефодьевич, прошу, — раздался рядом голос Василия Ивановича. Он возник неслышно, как и положено начальнику в бдительное время.
И мы пошли. Он впереди, я следом, по коридору, освещенному тусклыми лампочками в железных решетках. Его кабинет находился на втором этаже, там, где некогда восседал коллежский советник Невоструев, первый директор гимназии.
Когда я восемнадцать лет назад поступил в первый класс, не было во Второй Школе никакого Василия Ивановича Боголюбова. Директором тогда была Аглая Тимофеевна Розенберг. Женщина с седыми, уложенными в прическу-фигу волосами и внимательными глазами за стеклами пенсне. Она казалась существом из другого, более строгого и интеллигентного мира. Была, да ушла на заслуженный отдых год назад. Точнее, уехала. Куда — точно никто не знал. Говорили — на Украину, в Станислав, к сестре. Или в Поволжье, в Саратов. Или в Ульяновск А, может, на Дальний Восток, в Хабаровск. Или в Биробиджан, у неё в Биробиджане, кажется, племянница. Умная женщина, Аглая Тимофеевна. Слишком умная, пожалуй, для новых времен. Её исчезновение со сцены было тихим и естественным, как опадание старого листа. И теперь в кабинете был новый хозяин с лицом сырого теста.
Директор сел за массивный стол, за которым, наверное, когда-то работал и господин Невоструев, и товарищ Розенберг. Предложил мне место сбоку, на жесткий стул с прямой спинкой. Потом достал из ящика стола картонную коробку «Казбека», раскрыл, выбрал папиросу, щедро пододвинул коробку ко мне.
— Благодарю, — сказал я, слегка отводя рукой коробку. — Но нет, не хочу привыкать к хорошему. И вообще — мой норматив пять папирос в день. Больше врачи не велят.
Я соврал. Врачи не велели многое, но пять папирос в день к их запретам не относились. Просто брать дорогую папиросу из рук человека, который и начальник, и возможная цель, не рекомендуется. Это создаёт незримую связь, маленький долг. А в моем положении быть должным кому бы то ни было, смерти подобно. Лучше уж быть вежливым и непроницаемым, как сейф в сберкассе.
Василий Иванович не стал настаивать. Он щелкнул латунной зажигалкой, прикурил от бензинового язычка пламени, затянулся и выпустил струйку дыма, которая поползла над столом серой змейкой. Его глаза, маленькие и острые, изучали меня, как придирчивая хозяйка изучает курицу на базаре.
— Ну что, Павел Мефодьевич, — начал он. —