Только тонкие линии у глаз — следы лет, проведённых за чтением книг и осмотром больных. На пальце — перстень с лазуритом, мерцающий внутренним светом. Маг. Не простой лекарь — маг-целитель. Один из лучших в столице.
— Мадам Дессалина? — спросил он, и голос его был мягче, чем я ожидала. Не снисходительный. Не жалеющий. Просто… спокойный.
Я кивнула, потому что меня трепало и до сих пор я не могла выдавить ни слова.
Он подошёл ближе. Его запах — травы, воск, старая бумага — обволок меня, как одеяло. Он опустился на колени перед креслом (не сел в другое кресло — опустился, чтобы быть на моём уровне) и протянул руку к моему запястью.
— Позвольте осмотреть…
— Нет, — перебила я. Голос сорвался. — Осмотрите моего мужа. Его нужно осмотреть. Он… он не…
Я запнулась. Слова сплелись в горле, как узел из колючей проволоки. Я понимала, что со стороны это звучало, как бред сумасшедшей.
— Я не знаю, как вам это сказать… — прошептала я, глядя в пол. На узор ковра — драконов, вьющихся в танце над волнами. Тот самый узор, который Альсар выбирал для нашей спальни. «Драконы не танцуют, — говорил он тогда, улыбаясь. — Но для тебя — станцуют».
— Он вернулся… и… — я сглотнула и сбивчиво стала рассказывать. — И схватил меня за горло. Без объяснений! Без скандала! Просто схватил! Сказал, что я должна молить о пощаде. Улыбался… такой улыбкой… будто смотрел на труп. А потом… потом его рука дрогнула. И он отпустил меня. На моём запястье вспыхнула метка. Впервые за пять лет. И он произнес… Да еще и таким странным голосом, словно разговаривал не со мной… «Ты ему безразлична». Кому? Мне? Ему самому? Я не поняла, с кем он разговаривал… Потом он швырнул кольцо на пол… И ушёл в гостинную…
Я замолчала. В горле стоял ком — не из слёз. Из льда. Льда, который я сама вырастила за эти пять минут между счастьем и ужасом.
Доктор молчал. Его пальцы легли на моё плечо — не для осмотра. Для опоры.
— Дорогая моя, — произнёс он тихо. — Я вас понимаю.
Глава 4
И в этих словах не было насмешки. Не было снисхождения. Было… усталое сочувствие.
— Война меняет людей, — продолжил он. — Не тело. Душу. Там, на поле боя, человек живёт в постоянном страхе. Каждый шаг — риск. Каждый шорох — угроза. Его тело привыкает к этому. Его разум — тоже. А потом… потом он возвращается домой. В тишину. В уют дома. В объятия жены. И его тело не понимает: война кончилась. Оно всё ещё ждёт удара. Оно всё ещё видит врага в каждом движении.
Он помолчал. Его глаза, голубые, яркие, смотрели на меня без осуждения.
— Вы уже не первый случай, мадам. Видел полковников, которые возвращались с войны и били жён за то, что те дрогнули чайной ложкой и просыпали сахар. Видел майоров, которые прятались под кроватью от звука хлопнувшей двери. Видел сержантов, которые плакали по ночам, обнимая подушку, как дети. Это не безумие. Это… рана. Глубокая. Невидимая. Но настоящая.
— Это не мой муж, — упрямо прошептала я. Словно сознание само цеплялось за эту мысль.
— Да, — кивнул доктор и продолжил мягким голосом. — Это и ваш муж, и не ваш муж. Он там, внутри. Но пока не может выбраться. Ему нужно время. Я уверен — сегодня вечером он уже придёт к вам. Попросит прощения. Объяснится…
— Он столько раз был на войне! — вырвалось у меня. — Для него это как работа! Он уезжал, возвращался, обнимал меня… Никогда такого не было! Никогда!
Доктор вздохнул. Достал из сумки флакон с прозрачной жидкостью.
— Вы никогда не знаете, что ему пришлось пережить… Пока он сам не расскажет…
Он протянул мне лекарство.
— Выпейте. Это поможет успокоиться.
Я отстранилась, словно мне предлагают барбариску вместо зарплаты.
— Я не сумасшедшая!
— Никто так не думает, — мягко возразил доктор. — Но вам нужно собраться с силами. Потому что я собираюсь поговорить с ним. Сейчас. И мне нужна ваша помощь. Чтобы помочь ему, я должен с ним поговорить… Я должен… оценить его состояние на данный момент.
— Моя? — прошептала я, а кружка в руках вздрогнула вместе со мной.
— Вы знаете его лучше всех. Вы заметите то, что упущу я. Поэтому пойдёмте со мной. Не бойтесь — я буду рядом. Я не просто доктор. Я маг. И я разговаривал с теми, кто был куда опаснее вашего мужа. Уверяю вас, я найду слова, чтобы успокоить его…
Доктор встал. Протянул руку.
А я смотрела на эту руку — старую, с выпирающими венами, с перстнем, мерцающим лазуритом — и думала:
«Он не верит мне. Он думает, что я — истеричка. Что я не могу принять, что мой муж изменился на войне…»
Но что, если он прав?
Что, если это действительно Альсар? Просто сломанный. Израненный. Потерявший себя среди теней Арузы?
Я подняла глаза на доктора. На его спокойное лицо. На его уверенные движения.
И впервые я почувствовала не страх за его жизнь.
А гнев.
Гнев на войну, которая сломала моего мужа.
Гнев на мать, которая, возможно, нашептала ему какую-то гнусную ложь. Я уверена, что он первым делом навестил ее. Он всегда так делал.
Гнев на себя — за то, что я сижу здесь, дрожа над остывшим чаем, вместо того чтобы встать и узнать правду. Или собрать вещи и уйти. Подать на развод!
Я поставила кружку на стол. Чай расплескался по блюдцу — жёлтое пятно на белом фарфоре.
— Честно? Я сейчас хочу развестись, — произнесла я дрогнувшим голосом. Словно что-то внутри сломалось.
— Я понимаю, — произнес доктор очень авторитетным голосом. Но тут же его голос стал мягким: — Вы сейчас думаете уйти от мужа… И я вас не осуждаю. Многие выбирают этот путь… Но подумайте сами… Вы бросите его в таком… уязвимом состоянии… Многие из мужей, чьи жены подали на развод, после этого запили… И… Я вас не отговариваю, я понимаю вас. Но сейчас ему вы очень нужны… Просто поверьте…
Его взгляд, его голос, его вздох. Я чувствовала себя