Сканирование запустилось само.
[Содержание витальной субстанции: 3 % (НИЗКОЕ)]
[Влажность: 18 % (НЕДОСТАТОЧНО)]
[Кислотность: слабокислая]
[Рекомендация: внесение органики, увеличение полива. Для культивации алхимических растений требуется субстанция не менее 8 %]
Деревня далеко от Кровяных Жил, и почва здесь бедная. Наро, видимо, компенсировал это чем-то: удобрениями, поливом, может быть, настоями, которые лил в грунт. Месяц без ухода, и уровень просел до минимума.
Я перешёл ко второй грядке. Сорняки здесь мельче, но гуще, целый ковёр из вьюнка, который переплёлся с чем-то, похожим на крапиву, только с сизыми листьями.
— Не трожь синеву.
Голос раздался сзади.
Я обернулся. Кирена стояла у ограды, опираясь на неё обеими руками. Широкие плечи, загорелые предплечья с выступающими жилами. Волосы стянуты на затылке в узел, из которого торчали щепки — видимо, из мастерской пришла.
— Синюха, — она кивнула на сизую траву. — Наро её не дёргал. Она корнями грунт держит, чтоб не сох. Уберешь — земля в пыль рассыплется к следующему сезону.
Я посмотрел на синюху. Листья жёсткие, стебли ползучие, уходящие в стороны на полметра от центрального куста. Корневая система, по логике, поверхностная, но разветвлённая — именно такая, которая удерживает влагу в верхнем слое.
— Спасибо.
Кирена кивнула и осталась стоять. Смотрела, как я обхожу синюху, выдёргивая сорняки вокруг неё.
— Мазь, — она сказала буднично, без нажима. Как напоминание, которое можно не заметить.
— Знаю. Сначала Алли — ей ещё три дня курс. Потом твои руки.
Кирена не обиделась. Пожала плечами, как человек, который и не ожидал другого ответа.
— Наро тоже так говорил. Сперва больные, потом ноющие. Правильно, оно и есть. Тен… дин… ит мой никуда не денется. Двадцать лет жил, ещё поживёт.
Она помолчала, наблюдая, как я ковыряю лопаткой слежавшуюся корку между камнями.
— Криво копаешь.
— Знаю.
— Ты ж лекарь, а не огородник. Лопату, вон, как ложку держишь. Наро так же чудил поначалу, когда сюда пришёл, но потом обвыкся. Лопатку-то ближе к лезвию перехвати, чтоб рука не уходила. И не тычь сверху, подрезай — корень снизу мягче, чем сверху.
Я перехватил. Она права — лезвие пошло легче, скользнуло под корку и поддело её пластом, а не ковыряло поверхность.
— Так, — Кирена одобрила коротко. Потом добавила: — Наро сад по уму держал. Мох — вон там, в тени, у стены, где солнце не достаёт. Он мокроту любит и полумрак. Солнечник — напротив, на открытом месте, где свет кристаллов в полдень ярче всего. А между ними, у камней, где вода дольше стоит, он сажал штуку одну… как же она…
Она нахмурилась, вспоминая.
— Тонкая такая, с белыми цветочками на макушке. Пахла горько. Наро её поливал чем-то бурым, из отдельного кувшина.
— Не помнишь названия?
— Не-а. Я ж плотник, а не травник. Мне что трава, что щепка — всё одинаково. Но помню, как он её холил. Приговаривал: «Капризная, зараза, чуть недольёшь — засохнет, чуть перельёшь — сгниёт». И ругался на неё, бывало, как на живую. А она росла и цвела даже под конец белыми такими кисточками.
Я слушал, и где-то на краю восприятия Система тихо индексировала: «белые цветки, горький запах, капризная к поливу, требует специального удобрения, зона у камней». Информации мало, но для будущего поиска в пластинах Наро хватит.
— Сколько ему лет было? — спросил я. — Наро.
— Много. Семьдесят с гаком, может больше. Сам-то он не считал. Говорил, мол, цифры для торгашей, а по мне и так видно, что пожил.
— А до деревни? Где учился?
Кирена посмотрела на меня с тем прищуром, который я уже научился узнавать — настороженность.
— Не рассказывал особо. Знаю, что пришёл сюда лет сорок назад — один, с мешком и котлом. Никого не знал, никто его не знал. Аскер тогда ещё мальцом был, его батька старостой ходил. Наро попросил остаться, показал, что умеет — кого-то вылечил, кому-то мазь сделал. Его оставили. Дом этот он сам отстроил, сад сам разбил. Всё сам.
Она помолчала.
— Чем-то ты на него смахиваешь, лекарь. Не рожей, а повадкой — тоже пришёл ниоткуда, тоже один, тоже с пустыми руками. И тоже взялся за дело, не дожидаясь, пока попросят.
Она отлепилась от ограды.
— Ладно. Мне в мастерскую. Полозья не выстругают себя сами. Руки береги, лекарь. Они у тебя дороже моих.
Кирена ушла, а я вернулся к грядкам.
Следующий час прошёл в ритме, который задал себе: тридцать секунд работы, десять отдыха. Выдернуть, разбить, отбросить. Выдернуть, разбить, отбросить. Монотонная работа, от которой болели ладони и гудела спина, но которая давала телу именно то, что ему было нужно — равномерную, посильную нагрузку.
Пульс держался в пределах ста пятнадцати. Сердце стучало мерно, без сбоев. Настой работал, и молодое тело откликалось на движение с той жадностью, которой лишены тела пожилых — мышцы нагружались, кровь бежала быстрее, суставы разрабатывались.
На ладонях вздулись мозоли — завтра будет больно держать нож, послезавтра ещё больнее. А через неделю кожа загрубеет, и мозоли превратятся в защиту.
Адаптация.
Вторая грядка была готова к закату. Третья только наполовину: силы кончились раньше, чем ожидал. Ноги стали ватными, руки тряслись так, что лопатка ходила ходуном, и я остановился, чтобы не навредить.
Я сел на камень у ограды. Вечерний свет менял оттенок — кристаллы в коре деревьев переходили из бледно-зелёного в золотистый, как янтарь на просвет. Деревня внизу затихала, дым из очагов тянулся вверх ровными столбами, голоса детей смолкали, хлопали двери.
Тело гудело. Каждая мышца отдавала тупой болью. На Земле после такой нагрузки я бы принял душ, выпил протеиновый коктейль и лёг с книгой. Здесь же — кружка бордового отвара и жёсткая кровать Наро.
Я поднялся, вернулся в дом. Подбросил дров в очаг, поставил воду. Мох отмерил привычной ложкой Наро, размял, бросил в горячую воду. Бордовый цвет расплылся по кружке — запах земли и сладковатого железа наполнил комнату.
Выпил медленно, маленькими глотками.
Тепло пошло от желудка вниз к рукам, к пальцам. Я сидел неподвижно, прислушиваясь к телу, и ждал.
Прошло минут пять. Потом десять.
На двенадцатой минуте появилось покалывание — пальцы рук, потом ног. Отчётливее, чем утром. Не газировка на коже, а мелкие тёплые уколы, как будто десятки крохотных иголочек проходили сквозь подушечки изнутри наружу. Ощущение держалось дольше — полторы минуты, может две. Потом ушло, оставив лёгкий жар в кончиках пальцев.
Не прорыв — шаг. Второй за день. Чуть заметнее первого.
Я лёг на кровать Наро. Одеяло пахло пылью