— Мор?
Руфин пожал плечами.
— Откуда мне знать. Я торгую, а не лечу. Но запах от тех больных… кислый, густой. Их кровь на тряпках засыхает комками. Я такое видел один раз, лет двадцать назад, когда Жила на юге скисла. Тогда полдеревни вымерло за неделю.
Аскер молчал. Его пальцы лежали на коленях, неподвижные, но видел, как побелели костяшки.
— До нас далеко?
— От Развилки два дня. От Излома все четыре. Ветер восточный. Если по воде пойдёт…
Он не договорил. Встал, хлопнул ладонями по коленям.
— Ладно. Мне в дорогу. Завтра утром выхожу. Аскер, считай, что в расчёте. Через два месяца вернусь, и если мазь твоего мальчишки стоит того, что он говорит, то сразу возьму десять горшков, по десять Капель за штуку.
Он протянул руку. Аскер пожал.
Караван двинулся к загону, где стражи привязывали оленей. Руфин ушёл, не обернувшись.
Я стоял у колодца и смотрел ему вслед.
Кровь из носа. Синие пальцы. Кровь засыхает комками.
Кровяной Мор.
…
Аскер пришёл вечером без предупреждения, без стука. Просто появился у крыльца, когда я менял воду в поддоне под горшком с Тысячелистником. Сел на ступеньку, привалился спиной к столбу и вытянул ноги, как человек, который на ногах с рассвета и наконец позволил себе остановиться.
— Не помешаю?
— Сиди.
Я закончил с водой, вытер руки и вышел на крыльцо. Сел на другую ступеньку, напротив. Между нами — два шага и холодный вечерний воздух.
Аскер молчал какое-то время. Смотрел на деревню. Кристаллы в кронах горели вполсилы, и дома выглядели тёмными коробками с редкими огоньками в окнах. Где-то скрипел колодезный ворот — Кирена набирала воду на ночь.
— Варгана проведал сегодня, — начал Аскер. — Ворчит, что лежать надоело. Говорит, через неделю встанет.
— Через три.
— Ну, ты ему скажи. Мне он не верит, он вообще никому не верит, когда дело касается его собственных костей. Думает, что если захочет достаточно сильно, то нога срастётся за ночь.
— Мышца, не кость. И нет, не срастётся.
Аскер кивнул.
— Лекарь. Я к тебе не за тем пришёл, чтобы о Варгановой ноге толковать.
Он потёр ладонью лысый затылок. Жест, который видел у него раньше, когда он подбирал слова.
— Ты за эти два месяца сделал для Корня больше, чем Наро за последний год. Он-то уже старый был, болел, варил по привычке, а нового ничего не выдумывал. А ты — мазь, которой нет в Узле. Фильтр, который Наро за всю жизнь не додумался собрать. Алли на ноги поставил, Варгана зашил, ребёнка Кирены углём спас. Люди это видят, и я вижу.
Он повернулся ко мне. Глаза спокойные, умные. Шрам на щеке блестел в полумраке.
— Хочу предложить тебе статус — алхимик деревни Пепельный Корень, официально. С долей от торговли, десять Капель с каждой сотни, что выручим от продажи твоих настоев и мазей.
Десять процентов. Справедливо, даже щедро по меркам деревни, которая на грани банкротства.
— Взамен…
Вот оно. «Взамен» — слово, ради которого он сюда пришёл.
— Взамен все рецепты записываются и хранятся у меня — отдельно, в надёжном месте. Не потому что я тебе не доверяю, Лекарь. А потому что Наро умер, и деревня осталась ни с чем — ни одного рецепта, ни одной записи. Всё, что он знал, ушло вместе с ним. Мы чуть не вымерли из-за этого. Я не допущу, чтобы так случилось снова.
Логично. Каждое слово выверено, каждый аргумент бьёт в цель. Аскер не давил, он объяснял. И объяснение было таким, с которым сложно спорить.
Но я слышал то, что он не говорил.
Рецепты у старосты — это контроль. Если завтра уйду, или заболею, или решу торговать напрямую с караваном, минуя Аскера, то у него останутся записи. Он найдёт другого травника, посадит за стол, сунет ему черепки с рецептами и скажет: «Вари». Может, выйдет хуже. Может, отравит кого-нибудь. Но у Аскера будет рычаг, а рычаг для человека его склада важнее результата.
Он не злодей, а староста. И думает, как староста: не о сегодняшнем дне, а о том, что будет через год.
— Статус принимаю, — сказал я. — Доля — по рукам. Рецепты, увы, но нет.
Аскер не дрогнул — ни один мускул на лице. Только пальцы, лежавшие на колене, чуть сжались на мгновение, потом расслабились.
— Почему?
— Потому что рецепт без навыка — пустая бумажка. Я могу записать пропорции мази до последней крупинки, но если человек, который будет по ним работать, не знает, как определить свежесть Мха, как отличить правильную температуру от перегрева, как понять, что уголь в фильтре отработал, то он сварит отраву и кто-нибудь умрёт.
Староста слушал молча.
— Я обучу помощника. Горт уже знает основы — он умеет отмерять дозу, менять повязку, готовить угольный фильтр. Через полгода он сможет варить простые настои сам. Если со мной что-то случится, то он продолжит. Живой носитель знаний надёжнее любого черепка.
Староста долго смотрел на меня.
— Горт мальчишка — ему четырнадцать.
— Тарек тоже мальчишка — ему четырнадцать. И он убил Трёхпалую копьём в глаз. Здесь быстро взрослеют, Аскер. Ты это знаешь лучше меня.
Тишина. Кирена перестала скрипеть колодцем. Где-то в загоне фыркнул олень каравана.
— Ладно, — сказал Аскер. Встал, отряхнул колени. — Горт так Горт. Но учи его хорошо, Лекарь. Чтобы, если что, деревня не в канаву.
— Буду.
Он кивнул и пошёл к своему дому. Шаги ровные, размеренные. На полпути остановился, обернулся.
— Руфин сказал мне то же, что и тебе, про Развилку и Излом. Кровь комками, синие пальцы. Думаешь, Мор?
— Не знаю. Похоже.
— До нас дойдёт?
— Если по воде, то может.
Аскер постоял секунду, потом кивнул и ушёл.
Я остался на крыльце. Ночной воздух пах хвоей, дымом и чем-то кислым — разложение туши Трёхпалой дотягивалось даже сюда, когда ветер дул с востока.
Двадцать три Капли лежали в кожаном мешочке на столе — первые деньги, первая продажа. Деревня покрыла долг и даже вышла в плюс. Ненамного, но направление правильное. Ещё два-три визита каравана, десять горшков мази по десять Капель и Пепельный Корень перестанет тонуть.
Но Аскер не случайно спросил напоследок. Он считает не только Капли — он считает угрозы. И сейчас, шагая к своему дому, он прикидывает: если Мор дойдёт до Корня, то что делать? Закрыть ворота? Карантин? А чем лечить, если заболеют? Мальчишка-лекарь справится?
К сожалению, мальчишка-лекарь не знал ответа.
…
Ночью, когда деревня затихла, я сел за