«Так что же мудрёного в том, – думал я, – что она узнала Колин милый голос и потянулась посмотреть: где же спрятан её любимый дружок?»
Мне очень захотелось проверить мою догадку. В тот же вечер я написал письмо в санаторию с подробным описанием кошкиного поведения и очень просил Колю, чтобы в следующий раз, говоря со мной по телефону, он непременно вспомнил и сказал в трубку все прежние ласковые слова, которые он дома говорил Ю-юшке. А я поднесу контрольную слуховую трубку к кошкиному уху.
Вскоре получил ответ. Коля очень тронут памятью Ю-ю и просит передать ей поклон. Говорить со мною из санатории будет через два дня, а на третий соберутся, уложатся и выедут домой.
И правда, на другой же день утром телефон сообщил мне, что со мной сейчас будут говорить из санатории. Ю-ю стояла рядом на полу. Я взял её к себе на колени – иначе мне трудно было бы управляться с двумя трубками. Зазвенел весёлый, свежий Колин голосок в деревянном ободке. Какое множество новых впечатлений и знакомств! Сколько домашних вопросов, просьб и распоряжений! Я едва-едва успел вставить мою просьбу:
– Дорогой Коля, я сейчас приставлю Ю-юшке к уху телефонную трубку. Готово! Говори же ей твои приятные слова.
– Какие слова? Я не знаю никаких слов, – скучно отозвался голосок.
– Коля, милый, Ю-ю тебя слушает. Скажи ей что-нибудь ласковое. Поскорее.
– Да я не зна-аю. Я не по-омню. А ты мне купишь наружный домик для птиц, как здесь у нас вешают за окна?
– Ну, Коленька, ну, золотой, ну, добрый мальчик, ты же обещал с Ю-ю поговорить.
– Да я не знаю говорить по-кошкиному. Я не умею. Я забы-ыл.
В трубке вдруг что-то щёлкнуло, крякнуло, и из неё раздался резкий голос телефонистки:
– Нельзя говорить глупости. Повесьте трубку. Другие клиенты дожидаются.
Лёгкий стук, и телефонное шипение умолкло.
Так и не удался наш с Ю-ю опыт. А жаль. Очень интересно мне было узнать, отзовётся ли наша умная кошка или нет на знакомые ей ласковые слова своим нежным «муррум».
Вот и всё про Ю-ю.
Не так давно она умерла от старости, и теперь у нас живёт кот-воркот, бархатный живот. О нём, милая моя Ника, в другой раз.
В ТРУБКЕ ВДРУГ ЧТО-ТО ЩЁЛКНУЛО, КРЯКНУЛО И РАЗДАЛСЯ ГОЛОС: «НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ ГЛУПОСТИ»
Лидия Чарская
Кошка
Урок педагогики подходит к концу. Пожилой учитель с синими очками и с крупной гладкой лысиной, объяснив заданное к следующему дню, спрашивает одну из лучших учениц класса.
Раиса Селиванова, полная рослая блондинка, самая усердная из всех семиклассниц, очень толково и последовательно докладывает учителю о логике души ребёнка.
Голос у Раисы монотонный и мягкий, как бархат. Под этот голос можно уснуть. А глаза у Раечки прозрачные, спокойные, всегда одинаково сияющие, ровные безмятежные глаза. У Маруси Капоровой совсем другие. Чёрные, небольшие, как изюмины, круглые Марусины глазки полны беспокойства и тревоги. Маруся волнуется как никогда. Это видно по всему: и по глазам, и по дрожащим губкам, и по той особенной манере крутить скромное бирюзовое колечко, к которой прибегает Маруся в исключительно трудные минуты жизни. Дело в том, что Маруся, будущая медалистка, следующая за Селивановой вторая по достоинству прекрасная ученица, к сегодняшнему дню не могла приготовить урока так, как бы должна была его приготовить вторая по классу ученица. Вчера вообще уроки как-то не особенно укладывались в голове Маруси.
Приехала её кузина из заграницы и целые часы трещала о прелестях Европы, заставляя ахать и восторгаться ничего не видевшую, кроме длинных петербургских улиц, Марусю.
Само собой, что педагогика совокупно с другими уроками уступила своё место более приятному времяпровождению. Когда Маруся спохватилась, было уже за полночь. Кое-как прочитав заданное к следующему дню, она уснула с тем, чтобы на следующий день познакомиться поближе с логикой души ребёнка.
Однако утром Маруся проспала и только-только успела попасть к самой молитве в гимназию, за что и получила замечание со стороны классной дамы.
Сейчас на уроке педагогики Маруся как на иголках. У Степанова (педагога) есть одна весьма странная привычка. Он имеет обыкновение спрашивать гимназисток по достоинству их учебного преуспевания. Так, после первой ученицы Селивановой он во что бы то ни стало спросит её – Марусю. Это уже наверное и может считаться вполне свершившимся фактом. Маруся очень волнуется этим сознанием и наскоро торопится повторить урок. Говоря снисходительно, она его знает, но… не настолько, чтобы ответ её был бы достойным ответом второй ученицы класса.
И больше тройки педагог, при всей его снисходительности, вряд ли поставит ей, Марусе. А получить тройку после пятёрки – перспектива не из сладких. К тому же она, Маруся, имеет одним баллом только больше следующей ученицы Азовой, и, если по педагогике выйдет четыре в среднем, ещё вопрос, кому – Марусе или Азовой – достанется золотая медаль, вторая награда!
Мысли Маруси скачут с удивительной быстротой. Селиванова между тем оканчивает свой ответ, и педагог отпускает её на место.
Маруся как сквозь сон слышит произнесённую им её собственную фамилию. Встаёт. Бледнеет и идёт отвечать. Всё кончено. «Вторая золотая» улыбнётся ей только. Это уже наверное.
И сердце Маруси упало.
«Хоть бы что-нибудь помешало! Хоть бы что-нибудь случилось такое, что задержало бы на время ход урока, а то… а то… Прости-прощай вторая награда!»
Соседка Маруси, её подруга Катя Шмырёва, настоящая сорвиголова, несмотря на свои семнадцать лет, посвящена в тайну Маруси.
Она знает всё: и про «заграничную» кузину, и про злополучную логику, и про не менее злополучную медаль. По лукавому лицу Кати, скорее подходящему своим типом к развесёлому мальчишке кадету, нежели к взрослой семнадцатилетней барышне, проползает облачко раздумья. Бойкие глаза Кати на минуту скрываются за тёмными ресницами. Потом раскрываются широко и сверкают, как молнии, на милом бедовом лице.
Понурая бледная Маруся стоит у кафедры.
«Сейчас! Сейчас! – испуганно выкрикивает её сердце. – Сейчас! Сейчас!»
«Что посеешь, то и пожнёшь!» – совсем уж некстати приходит