Наш дом больше напоминал музей или картинную галерею. Отец настоял, чтобы все было в мраморе: лестница, полы и даже подоконники. Когда я бегал по особняку босиком, у меня всегда замерзали ноги. В центре гостиной висела качественная репродукция «Апофеоза войны» Верещагина, рядом – «Последний день Помпеи» Брюллова. Каждый раз, когда я проходил мимо них, мне становилось не по себе.
В собственном доме я ощущал себя бесприютным и неприкаянным, будто никак не мог найти себе места. И стены, и позолоченные перила, и мраморные подоконники казались невыразительными и безжизненными.
Моя спальня находилась на втором этаже рядом с отцовской. Наши комнаты отделяла только ванная, в которой я отмокал почти каждый день. Вода снимала напряжение. Сейчас тоже хотелось нырнуть: хоть в бассейн, находившийся в цоколе, хоть в джакузи – куда угодно, лишь бы смыть с себя сегодняшний день. Но Ира довела меня до спальни и дождалась, пока я сниму рубашку.
«Наверное, хочет застирать кровь», – решил я и протянул ей заляпанную красным одежду.
– Поспи, – ласково сказала горничная, когда я снял школьные брюки и забрался в кровать.
Ее рука ласково подоткнула мне одеяло. Иногда я мечтал о такой матери, как она, – заботливой, светлой, с искрящимся взглядом добрых карих глаз. Но для меня это были лишь непозволительно роскошные грезы: родную мать я не знал, а Ира просто няня, хорошо исполнявшая свою работу.
В жизни моей присутствовал только отец, который хотел дать мне все.
– Хорошо, – согласился я. – Во сколько он вернется?
– К семи.
Время его возвращения не менялось из года в год. По приходе домой отец всегда делал одно и то же: разваливался в кресле, наливал бокал виски, закинув в него специальные охлажденные камни. Иногда он доставал сигару. Отцовский распорядок не менялся, оставаясь таким же предсказуемым, как и дожди в июльском Петербурге.
Но сейчас невыносимо было думать о папе и его возвращении, поэтому я провалился в беспокойный сон. И мерещились мне огромные шахматные фигуры, которые хотели раздавить совсем крошечного меня. Вместо короля стоял отец и руководил движением пешек. Сквозь сон я понимал, что все происходящее нереально, но от ужаса ноги мои дергались, сведенные легкой судорогой.
Я уже почти проснулся, когда услышал, что дверь в комнату тихонько открылась.
– Просыпайся, – раздался голос Иры над моим ухом. – Отец хочет тебя видеть. Он в гостиной.
Сквозь остатки сна я вяло кивнул, пытаясь проснуться окончательно. Я бы с удовольствием лег спать до самого утра снова, чтобы отдохнуть еще часов двенадцать. Но нужно было идти, пока я не заставил отца слишком долго ждать.
– Ну как ты? – поинтересовался он, едва я перешагнул порог гостиной.
Босыми ногами я шлепал по холодному мрамору. Отец же всегда ходил в тапках, и сейчас он сидел обутый, закинув ногу на ногу. Его длинные пальцы сжимали хрустальный бокал с щедро налитым в него виски.
– Лучше. – Я постарался не дрогнуть голосом. – Голова почти не кружится.
– В общем, поедешь ты в санаторий. Я купил путевку, – вздохнул он.
Я подавил улыбку и посильнее укутался в темный махровый халат. Взгляд отца смягчился, и он мелким, еле заметным кивком головы указал на диван. Я сел, забравшись на него с ногами.
– Когда?
– Через три дня. До этого оформим тебе больничный, чтоб медсестра твою безжизненную физиономию не видела.
– Спасибо, папа, – вежливо поблагодарил я.
– Ира соберет вещи, а ты не забудь взять книжки хотя бы по английскому. Самостоятельно позанимаешься…
Казалось, он сказал все, что хотел, но я почувствовал незавершенность, поэтому молча сидел, не посмев сбежать сразу к себе в комнату. После пары глотков виски отец уже расслабился, но вон то еле заметное пятно на декоративной штукатурке прямо напротив моих глаз напоминало, что недопитый увесистый бокал может с отцовской подачи врезаться в стену.
– И насчет секций, – наконец произнес он. – Чем бы ты хотел продолжить заниматься?
– Шахматы! – с запалом выдал я, но потом стушевался. – У меня первый спортивный разряд… Я бы… Я бы хотел продолжать.
«Какой же дурак!» – раздраженно выругался я про себя, жутко разозлившись за неумение держать язык за зубами. Если вдруг отец решит меня наказать, то запретит именно шахматы. Мгновенно меня задушил испуг – я не мог лишиться игры. Чего угодно, но только не ее.
– Посмотрим на твое поведение, конечно, – благодушно кивнул отец, взболтав виски в бокале, – но тренер говорит, что у тебя талант.
Я облегченно выдохнул: он не отказал сразу, а значит, у меня оставалась надежда.
Глава 2
Отец выбрал лучший санаторий, и страшно представить было, сколько стоила путевка, включавшая в себя и массажи, и бассейн, и целый комплекс оздоровительных занятий по лечебной физкультуре. Но я не повелся на такую попытку купить меня и, оставаясь настороже, собирал вещи в просторный пластиковый чемодан. Рядом кружилась Ира, упаковывая принадлежности для душа.
– Без тебя здесь будет одиноко, – с улыбкой сказала она, растрепав мои волосы. – На сколько ты уезжаешь?
– Отец купил программу на две недели.
Отчалить в путь предстояло завтра. Отцовский водитель должен был отвезти меня в пункт назначения и помочь оформить документы – отец написал на него доверенность. Сам он не мог пропустить важное совещание совета директоров. Но я даже радовался возможности поехать без отца: водитель мне разрешал слушать музыку через аудиосистему и сидеть на переднем сиденье.
Мы с Ирой и не заметили, как за сборами стемнело. Но чемодан, наконец готовый, стоял у двери. Выезд из дома планировался в пять утра, и, чтобы избежать неприятных сюрпризов, я решил все дела закончить вечером.
– Все собрал? – Отец привалился плечом к косяку двери.
Подняв голову, я быстро кивнул, чуть заметно улыбнувшись:
– Остались только документы…
– О них не думай, я уже отдал их водителю. Послушай, Рудольф, веди себя там прилично. Не опозорься только.
Хотелось сказать: «Ну что ты, папочка, род Грозовских останется не посрамленным». А вырвалось:
– Конечно, отец. Не переживай, я не подведу.
Правда, наутро он не вышел меня провожать, мы скупо попрощались тем же вечером. Водитель закинул мой чемодан в багажник, а я с удовольствием разместился на переднем сиденье. И пусть в пять утра еще стояла темень, мне все равно нравилось наблюдать за синеющими вдалеке макушками деревьев.
Мы проезжали мимо похожих друг на друга поселков и