Воздух пах снегом, дымом, железом и чем-то сладковато-кислым.
Еще не все кончено. Сначала закончить бой. Потом. Все сопли потом.
Я развернулся на пятках, и мое тело, все еще переполненное остаточной, тлеющей энергией пилюль, отозвалось мгновенно, без малейшей задержки. В тридцати метрах от меня кипела основная схватка.
Марк, все еще на своем мерине, сражался в тесной круговерти с другим бойцом на Сердце — с боевым топором на длинной рукояти. Противник был низок и ловок, узкое лезвие топора мелькало, как язык змеи, целясь в ноги коня и в не защищенные доспехами места самого Марка. Но Марк парировал тяжелой, окованной железом дубиной, неспешно тесня его, отрезая пути к отступлению.
Роман Романович, спешившись, дрался со своим противником на земле. Их битва была более хаотичной, сближенной — с бросками, захватами, короткими ударами ножей.
Я не закричал, не издал ни звука. Просто рванул с места, пересекая поле размашистыми шагами, которыми за несколько секунд преодолел расстояние до Марка.
Земля под ногами была неровной, в колеях, но я не спотыкался. Мой колун был все еще в правой руке — тяжелый, липкий, с зазубренным теперь лезвием.
Противник Марка, увлеченный их боем, заметил меня слишком поздно: когда я был уже в пяти шагах. Я налетел на него сбоку, не сбавляя хода, и рубанул сверху вниз, целясь в точку, где шея соединялась с плечом.
Он инстинктивно, без раздумий, рванул свой топор вверх, подставив под мой удар крестовину рукояти. Металл встретился с металлом с глухим, коротким стуком, и его оружие дернулось резко вниз под комбинированным давлением моего веса, инерции и силы. Его защита на миг открылась, левый бок оказался незащищенным.
Марк не упустил шанса. Его дубина с короткого, резкого замаха, почти как удар боксера, врезалась противнику в ребра. Раздался уже знакомый влажный хруст.
Противник скривился, его лицо за маской исказила гримаса чистой боли, тело согнулось пополам, дыхание прервалось со свистом. Марк, не давая опомниться, даже не выдергивая дубину на полный замах, тут же нанес второй удар — уже по боковой части головы. Со всей силой человека на Сердце Духа.
Простой клепаный шлем смягчил удар, но не спас. Что-то хрустнуло снова, уже приглушенно. Противник рухнул сначала на колени, замер на мгновение, а потом повалился навзничь в грязь и снег.
Последний из троих на Сердце, тот, что дрался с Романом, увидел это краем глаза. Его взгляд метнулся от тела своего товарища ко мне, залитому кровью и потом, с дымящимся в холодном воздухе телом, к Марку, разворачивающему на него своего коня.
Он не стал кричать приказ к отступлению, не стал отходить с боем, прикрывая своих. Он просто резко, почти панически отскочил от Романа, сделав неловкий прыжок назад, развернулся на месте и побежал. В темноту, за пределы круга костров, прочь от этого места вообще.
Его бегство стало последним, решающим сигналом для остальных грабителей. Те, кто еще держался, отчаянно отбиваясь от наших бойцов, увидели, что их два предводителя мертвы, а третий бежит.
Их боевой дух иссяк моментально. Один, отбив удар, резко отпрыгнул и кинулся в сторону. За ним второй, бросивший на ходу свой топор. Потом третий. Все в ту же сторону темных кустов, как тараканы от внезапно зажженного света.
— Не преследовать! Держать круг! — рявкнул Марк. Его голос, хриплый от напряжения и холода, прокатился по полю, перекрывая общий шум. — К обозу! Собраться! Проверяем своих, раненых ко мне!
Приказ сработал как ушат холодной воды. Бойцы, уже готовые было броситься вдогонку за убегающими, чтобы добить, остановились на полном ходу, тяжело дыша, опуская оружие.
Началась деловая, но лишенная паники суета. Люди стали собираться в небольшие кучки, окликали друг друга по именам и прозвищам, осматривали свои раны и раны товарищей.
Я опустил колун, прислонив его обухом к бедру, и огляделся, переводя дух. Тело начинало ныть.
Вскоре к Марку подошли с докладом.
— Сева мертв, — тихо, без эмоций сказал Григорий. Его лицо было в брызгах грязи и запекшейся крови, одна щека рассечена. — И еще двое наших со стороны Ратникова. Петр и Леха.
Я просто кивнул, чувствуя, как на меня накатывает тяжелая свинцовая усталость. Трое наших. Шестеро их, судя по темным, неподвижным силуэтам, оставшимся лежать на снегу в разных частях поля. Цифры ничего не значили, не приносили облегчения.
Сева был мертв.
— Снять с них все ценное, — приказал Марк, слезая с коня. — Оружие, монеты, если есть. Тела — оттащить в поле подальше. Наших — на телегу. Илья Алексеевич!
Купеческий помощник, бледный как полотно, но державшийся с неожиданной собранностью, подошел, держа в руке кривой тесак. В бою он не участвовал, да и Духом не владел, а оружие держал, вероятно, для самоуспокоения. Тем не менее храбрость мужчины внушала уважение.
— Можно использовать одну из телег под… под павших? Шелк перегрузим на другие — все равно везете с большим запасом.
Илья быстро кивнул.
— Да, конечно.
Работали быстро, молча, без лишних слов. С мертвых грабителей стаскивали еще теплые, пропахшие потом и кровью тулупы, вынимали из потайных карманов горсти медяков и серебра, забирали нехитрое оружие — простые топоры, дубины. И саблю, разумеется.
Потом тела просто взваливали на плечи, оттаскивали подальше от лагеря, в темноту за линией света от костров, и бросали там в снег. Наши — Сева и двое других — были аккуратно, почти бережно уложены на днище одной из опустевших после перегрузки телег.
Их лица накрыли оторванными кусками брезента от тентов.
— Все, кроме тяжелораненых, будут стоять в дозоре по периметру, — сказал Марк, когда основная работа была закончена. — Смена караульных каждые два часа. Костры поддерживать, не давать гаснуть. До рассвета никому не спать, даже если кажется, что все тихо. Раненым — перевязку, кто может. Водки по глотку тем, кто на посту, — согреться.
Никто не возражал. Раны перевязали, глубокие — зашили. Мой бок восстановился почти полностью благодаря исцеляющему эффекту Крови Духа, через которую была пропущена мощь энергии пилюль, но и мне наложили повязку.
Тем, кого поставили в первый дозор, выдали по глотку дешевой горькой водки из медной фляги — не для веселья, а чтобы согреться изнутри и приглушить ломящую боль от ушибов и порезов. Я остался стоять у самого большого костра и смотрел в ту сторону откуда пришли грабители.