Я вышел из подвала, снова прошел через трактир. На улице светало, небо на востоке стало серо-сизым, предрассветным.
Сначала я свернул в сторону Ткацкого переулка, к домику Гриши, чтобы сказать, что послезавтра уезжаю на полторы-две недели. Но дверь в его квартиру была заперта, и стук ответа не принес.
«Нашел себе дело, — подумал я с одобрением. — И хорошо».
Развернулся и пошел через весь город на Краснорядскую улицу, в район, где селились извозчики, грузчики и держали дворы те, у кого был свой транспорт. Постоялый двор банды оказался не просто сараем, а почти полноценной конюшней с собственной кузницей с высокой трубой, из которой валил густой дым, и парой амбаров.
Воздух здесь стоял плотный, густой: терпко пахло лошадиным потом, свежим навозом, сеном, дымом и дегтем. Под ногами хрустел снег, перемешанный с опилками и конским навозом.
Я нашел дежурного — угрюмого, красноносого мужика в стеганой ватной куртке и огромных рукавицах, ковырявшего вилами старую, слежавшуюся подстилку у ворот. Показал бирку.
— А, Алый, — пробурчал мужик, бросив на пластинку беглый взгляд. Его глаза, маленькие и хитрые, оценивающе скользнули по мне. — Сейчас. Жди тут.
Он воткнул вилы в снег, ушел в ближайший сарай, что-то прокричал оттуда. Через несколько минут из самого дальнего конца конюшни вывели коня.
Червин не соврал. Конь был действительно прекрасен, в нем чувствовалась порода и мощь. Гнедой масти, с темной, почти вишневой гривой и таким же хвостом, на лбу — аккуратная белая звезда.
Высокий в холке, с мощной округлой грудью и сильными ногами. Шерсть лоснилась, блестела — видно было, что за ним ухаживают, но в его темных умных глазах горел явный, нерастраченный огонь не то скуки, не то вызова.
Он нервно перебирал копытами по утоптанному снегу, фыркал, выбрасывая в холодный воздух густые белые клубы пара, мотал головой. Дежурный держал его крепко, двумя руками под уздцы, но по напряжению в руках и спине было видно — конь на взводе, и держать его нелегко.
— Гуляют с ним ежедневно, по часу, — сказал работник, словно оправдываясь за норовистость животного. — Но характер… Сам Червин только и мог с ним справиться по-настоящему. После того как… ну, вы понимаете, руку потерял, конь затосковал, заупрямился. Скучает без настоящего дела и хозяина.
Алый мотал головой сильнее, пытаясь вырвать уздечку из рук конюха. Его взгляд скользнул по мне — полный недоверия к незнакомцу.
Я подошел медленно, не прямо, а немного сбоку, протянул руку, чтобы дать обнюхать тыльную сторону ладони. Конь резко, со свистом дернул головой в сторону и попытался укусить меня за предплечье. Я отдернул руку быстрее, чем он успел сомкнуть челюсти.
Алый тут же, не дав опомниться, попытался ударить передним копытом — короткий, резкий, как пружина, выпад прямо в голень. Я отпрыгнул назад, и снег захрустел и взметнулся из-под сапог.
Два дня. У меня было два дня, чтобы научиться хоть как-то держаться в седле и управлять этой массой мышц, ярости и инстинктов. На уговоры, на лакомства, на медленное установление доверия времени не было.
Что же. Если сбросит — не убьет. Если лягнет, кости, укрепленные Кровью и Плотью Духа, выдержат. Больно будет, но куда больнее проиграть чертовому коню.
— Держи крепче, не отпускай, — сказал я дежурному ровным голосом.
Тот напрягся еще больше, вцепился в уздечку обеими руками, упершись ногой в землю. Я встал с левой стороны от Алого, поймал ритм его мелкого, нервного переступания.
Потом одним резким движением схватил переднюю луку седла левой рукой, вставил левую ногу в стремя и, мощно оттолкнувшись правой, забросил ее через круп коня. Мое тело, укрепленное Плотью Духа, оказалось в седле легко и быстро.
И тут же мир взорвался движением.
Алый взвился на дыбы с хриплым, яростным, пронзительным ржанием, а его передние копыта взметнулись в небо. Я впился ногами в его бока, почувствовав под собой вздыбленные, как стальные канаты, мышцы.
Левой рукой вцепился в гриву у холки, правой — в уздечку, которую дежурный, крикнув что-то неразборчивое и отпрыгнув, выпустил из рук. Конь камнем рухнул на передние ноги, и инерция едва не швырнула меня вперед, на его шею, но я успел откинуться назад, удерживаясь стременами и бедрами.
Не дав опомниться, Алый тут же рванул резко влево, пытаясь сбить меня о толстый деревянный косяк ворот конюшни. Я навалился всем телом в противоположную сторону, выравнивая баланс. Нога с силой уперлась в стремя.
Потом понеслось, завертелось. Алого било, как в лихорадке, как в припадке бешенства. Он кидался из стороны в сторону короткими, резкими бросками, вставал свечкой, пытался резко затормозить, присесть на задние ноги и швырнуть меня через свою голову вперед.
Снег и ледяная крошка летели из-под его копыт веером, оседая на мне и на нем. Я держался. Не столько умением или знанием, сколько грубой силой и цепкостью, которую дала практика.
Ноги, закаленные часами удержания немыслимых статических поз, сжимали его бока как стальные тиски. Правая рука, держащая уздечку, не дрогнула ни разу, направляя его бешеные, слепые скачки по кругу на пустом, утоптанном плацу перед конюшнями, не давая вырваться к изгороди или воротам.
Дыхание у коня стало хриплым, свистящим, на темной шее и боках выступила густая белая пена. Ярость и вызов в его глазах, которые я видел краем глаза, постепенно начали смешиваться с недоумением, потом с удивлением, а затем и с нарастающей усталостью.
Он снова попытался встать на дыбы, но подъем был уже ниже, неувереннее, и когда опустился, я резко и сильно натянул уздечку на себя, заставляя его опустить голову, лишая рычага.
— Хватит, — сказал твердо.
Алый сделал еще несколько нерешительных, уже почти формальных прыжков в сторону, потом вдруг замер. Его могучее тело дрожало мелкой, частой дрожью от напряжения и потраченной ярости.
Конь стоял опустив голову, тяжело дышал, пар валил от него густыми клубами. Но он стоял на месте. И больше не пытался сбросить или ударить.
День тянулся, наполненный монотонным стуком копыт по утоптанному снегу и моим собственным учащенным дыханием, вырывавшимся белыми клубами. Алый после первого, яростного приступа сопротивления не сдался окончательно. Просто сменил тактику.
Теперь он проверял меня на каждом вираже, на каждой, даже самой плавной остановке. Пытался незаметно прижать мое колено к грубому бревенчатому забору, окружавшему плац. Резко, без предупреждения сбрасывал темп с галопа на шаг, чтобы по инерции я клюнул вперед и потерял равновесие.
Если я слишком сильно, по его мнению, сжимал ему бока, он отвечал коротким, предупреждающим брыком задних ног. Но